Силоам
Шрифт:
Симон признался, что дни были для него тяжелыми, бесконечными.
— Я чувствую давление каждого часа, — сказал он, — каждой секунды. А вы разве нет?
— Да нет, — сказал Шейлюс, — здесь не ведут счета времени. В жизни, где нечего делать, не потеряешь ни одной минуты. Что может быть чудесней комнаты, где живешь один, где тебе прислуживают, и где тебе сопутствует природа? Для меня нет потерянных часов, плохой погоды. Мне понадобилось некоторое время, чтобы это понять, когда я приехал из города, где разбазаривают время, думая, что что-то делают. Но поверьте мне:
Затем, не дожидаясь ответа Симона, он предложил ему подняться и проводил его на «лечебку». Из мебели там был только плетеный шезлонг, который, с опрокинутой на сиденье спинкой и растопыренными ручками, выглядел покалеченным страдальцем.
— Посмотрите, — сказал Шейлюс.
День был пасмурным; луг почти целиком исчезал в тумане; смотреть было не на что. Но жест, взгляд Шейлюса показывали все, и Симон словно видел, как это выступает из глубины тумана.
— Предоставляю другим говорить вам о скуке, — продолжал Шейлюс, — жаловаться на распорядок, загадочное настроение доктора и все остальное. Но видите ли, — закончил он после минутного колебания, — рядом с этим ничто не важно!..
Симон посмотрел на своего товарища. Было ли и у него своего рода безумие? Но Шейлюс преобразился. Стоя у балкона, он вдруг предстал ему с просветленным лицом, поразившим Симона: может быть, он был не как все?.. Симон отвел глаза от своего товарища и стал рассматривать пейзаж: луг был бледным озером, из которого в сером небе вырастала коричневая свирепая голова скалы. Но, когда молодой человек перегнулся через перила балкона, чтобы лучше видеть, его охватила сырость, и он тотчас вернулся обратно.
— Не бойтесь, — сказал тогда кто-то позади него, — здесь туманы сухие!..
За этим соображением последовал хриплый кашель, сделавший шутку зловещей. Голос скрипел, как ржавая петля. Симон обернулся и увидел худого костлявого парня, вмешавшегося несколько ранее в разговор, чтобы сказать свое слово о Большом Массиве. Но еще сильнее, чем его внешним видом, Симон был взволнован этим погасшим, бессильным, ужасным голосом… Он захотел что-нибудь ему сказать, но не нашелся.
— Тебе бы надо вернуться, Лау, — сказал Шейлюс, взглянув на несчастного. — Ты устанешь.
Симон подумал, что в этом совете была ирония. Но взгляд, которым Шейлюс смотрел на своего товарища, убедил его в том, что он ошибался. К несчастью, тот не хотел ничего слушать. Опершись спиной о дверь, молча, с горьким взглядом, он словно яростно боролся с невидимым врагом.
— Шейлюс, — вдруг вымолвил он, шагнув вперед, — смотри!..
За однообразной стеной тумана было видно яркое пятно резко-белого цвета, появившееся на востоке, над лесом, очень высоко в небе. Несколько секунд яркость росла, затем пятно исчезло окончательно. Симон почувствовал, что его трогают за плечо.
— Большой Массив, — сказал Шейлюс.
Но Большой Массив был Симону безразличен. Даже если было можно его как следует разглядеть, это было бы недостаточным возмещением жизни, которую он здесь вел, лишения всего…
— Конечно, — вновь заговорил Шейлюс, разочарованный
— Я не этим привык питаться, — сказал Симон глухим голосом.
В конечном счете, он был не далек от мыслей Массюба по этому поводу. Тот, не сводивший с него глаз, как раз возвысил голос в глубине комнаты, возвращаясь к своей идее с упорством маньяка.
— Ну и что эти ваши горы, это наросты на теле земли! Это прыщи от лихорадки! Бородавки! Следы от детской болезни. Непроходящие угри! Не из-за чего шум подымать!
Но Шейлюс словно не слышал. Он удовольствовался тем, что ответил Симону со сдержанным видом, который у него всегда будто значил больше, чем то, что он говорил:
— Ну что ж… Надеюсь за вас, что вы к этому придете.
Тем временем Симону становилось не по себе, и болтовня всех этих парней, вульгарная речь Массюба, гнетущий голос Лау вызвали у него что-то вроде паники, безумное желание убежать, вернуться к своей работе, ко всему, что он бросил и что ему вдруг показалось «настоящей жизнью». Он разозлился на Шейлюса за его настойчивость и ответил почти резким тоном:
— Видите ли, до сих пор люди интересовали меня больше вещей, а идеи — больше людей. Не скрываю от вас: я здесь задыхаюсь. Задыхаюсь!.. И я плохо понимаю, что все это кажется вам почти естественным!
Теперь он вспомнил Шартье — Шартье, говорившего ему о Бонапарте, Шартье, жаловавшегося, что надо делать переводы! Что бы он сказал здесь!.. Но на этот раз Симон был по-настоящему поражен тем, как посмотрел на него Шейлюс. Шейлюс словно собирался высказать какое-то замечание, но промолчал, будто предпочитая сохранить его про себя. Симон был готов рассердиться на то, что он ему скажет, — а теперь рассердился на его молчание. Он произнес твердым голосом, слегка подначивая:
— Я удивляю вас?
Но взгляд Шейлюса снова остановился на нем, и Симон пожалел, что заговорил: в этих глазах было удивительное спокойствие с оттенком скрытности, которого Симон до сих пор не заметил, сообщавшее этому лицу дополнительную черту, благодаря которой оно только и становилось самим собой. Словно знаменье появилось на этом еще неизвестном ему существе.
— Есть вещи, — сказал Шейлюс неопределимым тоном, — которым можно здесь научиться… Но это образование не совсем похоже на прочие. Здесь практически нет готовых формул. И нужно время… Правда, — добавил он с довольно жестокой улыбкой, — в этом плане Обрыв Арменаз даст вам полное удовлетворение. Этот дом не создан для спешащих людей…
— Что вы хотите сказать? — спросил Симон снова с раздражением.
— Боже мой, — спокойно сказал Шейлюс, — здесь жизнь течет скорее по четвертям, по временам года…
На этот раз Симон с трудом скрыл свое раздражение.
— В этом случае, — возразил он, — я, наверное, не успею многому научиться, так как думаю, что трех месяцев такого опыта мне будет достаточно.
— Желаю вам этого, — все так же спокойно сказал Шейлюс. — Но в истории Обрыва Арменаз вы будете первым, кому, как вы говорите, будет достаточно трех месяцев.