Сильвия

Фаст Говард Мелвин

— Ладно, Грейси, успокойся. Я правду сказал.

— Где она теперь?

— Я пытаюсь ее найти.

— Почему?

— Так нужно.

Она со вздохом сложила купюру и спрятала ее в кошелек. «Ну, спрашивай». Мы докончили свой ужин. Я заказал два коньяка. Она попробовала коньяк кончиком языка.

— Как это вышло, что вы вместе начали жить, Грейси?

— У меня комната была в меблирашках на Пятьдесят первой. А она жила в гостинице, где-то в соседнем квартале. Линь платит по совести. Знаешь, луна-парк этот самая настоящая золотая жила. Мы в неделю по семьдесят пять зарабатывали, да, не меньше. А тут дом заселялся на углу Восьмой авеню и Пятьдесят третьей, ну мы с ней и сняли

трехкомнатную квартиру за сто двадцать в месяц. Мебели никакой не было. Пришлось покупать. Смешно, я ведь на двадцать лет старше, а встретилась с ней — тоже стала как девчонка. Она из Питсбурга родом, там у нее какая-то женщина знакомая была, так она хотела, чтобы у нас в квартире все было в точности, как у той женщины. А ладно, тебе-то все это неинтересно. Так, заболталась. Возьми еще коньячку, а, милый?

Я заказал.

— У меня тогда постоянного никого не было, — разоткровенничалась миссис Аргона. — Так, то один появится, то другой из старых знакомых, и мы с Сильвией про них всегда разговаривали. Она, знаешь, ни в чью жизнь со своими советами не лезла, понимала, что к чему. Поэтому у нас все было хорошо. Мне только тридцать восемь было, и фигура неплохая. Не веришь, небось, а неплохая была у меня тогда фигура.

— Почему не верю? Верю.

— Ага, как же… — она умолкла, уставившись в рюмку. — Умный ты, Мак. Говоришь по-умному, уж это точно. Только мне-то что с того? У меня во всем мире никого нет. Просто старая толстая шлюха, сижу вот, информацию тебе поставляю за сотенную твою. А может ты чокнутый? Ну скажи, на что тебе все это знать?

— Трудно тебе объяснить, — ушел я от ответа.

— Вот я и Сильвии, бывало, говорю, что трудно объяснить. Просто так все выходит. Ну, вроде как, когда в клетке этой за кассой сидишь: вроде бы на месте ты, и на восемь часов никаких тебе забот да тревог. Только все это иллюзия одна.

— А у Сильвии были мужчины?

— Нет! Я же сказала — никого она близко к себе не подпускала, вот какая. Просто не хотела и все. Чистая она была, как мама моя покойница. Слышишь? Как мама моя!

— Я знаю, Грейси, знаю.

— Много ты знаешь! Ни черта ты не знаешь, и не думай даже. Ни хрена. Ой, как я эту девчонку уговаривала. Ты же, говорю, красивая, пользуйся. Линь жутко ее хотел. Тебе Линь, наверное, не нравится. Китаец и все такое. Но у него же миллионы, у Линя-то…

Глава X

Может быть, его пленила чистота, исходившая от этой темноволосой девушки, может быть, ее темные глаза, как тут поймешь. Он был странный, этот Линь, непростой, романтичный, как и многие, скрывающие лицо за непроницаемой восточной маской, и никак он не мог принять на веру слишком простое объяснение Сильвии, каким образом она очутилась в его луна-парке: шла по Бродвею, увидела в окне объявление, что требуется сотрудница-девушка. Все должно было обстоять по-другому, тут знак судьбы должен был проявиться, так он сам потом сказал Сильвии, а она — Грейси. И взгляды на жизнь, и моральные его принципы представляли собой смешение Китая, Америки и Бродвея. Вот отчего он как-то признался Сильвии:

— Очень бы мне хотелось взглянуть на себя, как вы на меня смотрите, вашими глазами. А как вы на меня смотрите, Сильвия?

— Что за странные вещи вы спрашиваете!

Ответила, что думала, и он был польщен. Сильвия казалась невинной, потому что понимала мужчин, это было самым главным; только понимала она вовсе не все — лишь какую-то часть. Все целиком она не понимала никогда.

— Вовсе не странные! — запротестовал Линь. — Самые обыкновенные. Ведь каждому интересно, что о нем думают другие, а раз мне особенно хочется понять, что обо мне думаете вы, Сильвия,

это только говорит о моем к вам чувстве.

А вот что это было за чувство, до конца не могли понять ни Сильвия, ни Грейси. Линь как-то в воскресенье, когда луна-парк открывался в пять вечера, вдруг постучал к ним в дверь, прихватив целую груду китайских деликатесов и сувениров. Держался с подчеркнутой вежливостью, так у него было с Сильвией всегда. Они приготовили чай, и пошел разговор о погоде, о тонкостях китайской кухни, о том, как теперь стало трудно доставать что-нибудь действительно китайское, о книгах, стоявших у них на полке. Все это были книги Сильвии, и Грейси заявила, что Сильвия обрастает книгами, как другие — журналами и всякой дрянью. Линь был очень начитан и похвалил ее библиотеку. А Сильвия все молчала, только бросала на него взгляды, пока он просматривал ее книги. Когда он заметил у нее три романа Джейн Остин, и Сильвия созналась, что постоянно их перечитывает, хотя знает чуть ли не наизусть, — тут он посмотрел на нее так, словно видит перед собой совершенно нового человека.

Когда он ушел, Грейси предположила, что хозяин втрескался в Сильвию по уши. Ей хотелось думать, что в прошлом Линя таится какая-то трагедия, а Сильвия рассмеялась и ответила, что он самый обыкновенный, как все мужчины. «Откуда ты знаешь, может, у него неудачная любовь была», — сказала Грейси, объясняя этим его скованность, но Сильвия считала, что у мужчины такого вообще не может быть, чтобы он полюбил да еще и несчастливо.

Назавтра пришел пакет от Линя, и в нем были роскошные издания четырех великих китайских романов: «Речные заводи», «Троецарствие», «Сон в Красном тереме», «Книга о борющихся царствах». Все это были для Сильвии вещи совершенно ей неизвестные, она никогда и названий таких не слышала. Грейси попробовала вникнуть в одну из этих книг, видя, как зачитывается ими Сильвия, но ей быстро наскучило. Выяснилось, однако, что, будучи в восторге от подарка, Сильвия ничуть не переменилась к мистеру Линю.

Вскоре Линь стал приставать к Сильвии с просьбами обедать у него в кабинете, но при этом вел себя очень корректно, не пытался ни обнимать ее, ни целовать. Я спросил, как эти обеды проходили, и оказалось, что Линь при этом учил Сильвию китайскому языку. Так все и шло месяцев пять. Под конец Сильвия прилично объяснялась по-китайски и начала разбираться в их культуре.

Вот тогда Линь снова попросил ее сказать, как она его себе представляет.

— Вы очень добрый, — ответила она, — очень искренний человек, очень серьезный. От вас я много интересного узнала.

— Не от меня, — поправил Линь, — Моя роль тут самая скромная, как и мое обиталище, которое вы, Сильвия, украсили своим появлением. Вы замечательная, Сильвия. Вы единственная женщина, которая мне по-настоящему нужна.

Сильвия говорила потом Грейси, что, услышав от него такое, она впервые стала бояться — не из-за самих его слов, из-за того, как они были произнесены. Сначала я засомневался: у Сильвии были причины опасаться мужчин и прежде, но потом мне стало понятно, что она имела в виду. И выражение лица Линя, когда он это говорил, я тоже ясно себе представил — тут кто не испугается.

— Как все глупо выходит, — жаловалась Сильвия. — Надо было мне сказать, что я тронута и признательна, но я как-то растерялась. Дурочка я, как же сразу не сообразила.

— Вы меня не так понимаете, — произнес Линь все тем же ровным тоном. — Я ничего не делаю сгоряча, тем более не сказал бы таких слов, не обдумав все как следует. Есть разные женщины: одними пользуешься, других уважаешь и почитаешь. Есть шлюхи, а есть богини. Есть потаскухи, а есть целомудренные. Я воздвиг в честь вас алтарь и сжег на нем свои приношения.