Симарглы
Шрифт:
— Лед? — машинально переспросил я, не понимая толком, что говорю. — Разве что над пропастью… Ей богу, Вадь, я чувствую себя таким опустошенным.
Вот так. Сказал — и не сказал ничего. Потому что заезженные слова ничего не могут выразить.
Брат не то улыбнулся, не то — скорее просто губы дрогнули. Может, и не улыбаться собирался совсем.
— Пустота внутри — это даже хорошо, — произнес он шутливо-наставительным тоном. — В пустоту можно принять другого человека.
Эпизод II.
Они валялись на крыше сарая. Кругом сплошное сено — целое море сена. Сухое, почти труха. Пахло пылью. Над крышей вверх гигантской шахтой уходил облачный туннель, и стены его бугрились мягкими кремовыми выростами. Не то мы на дне колодца, не то там наверху — дно. Из глубины туннеля светило солнце, отбрасывая блики, и если смотреть прямо на него, небо вокруг казалось темным.
— Хорошо, — сказала Лена.
— Еще как, — подтвердил Вик. — Только прохладно.
И в самом деле, сейчас, весной, было еще не очень жарко. Можно сказать, вообще не жарко, хотя солнце уже пригревало так, что можно было отказаться от курток, обходиться одними свитерами.
— Когда-то тут было лесничество, — рассказывал Вик. — Жил тут лесник, и было у него три сына. А потом…
— А потом появилась Сивка-Бурка…
— Потом тут неподалеку построили нефтезавод, и лесничество закрыли. Лесник скоро умер, сыновья в город перебрались. А русалки погибли.
— Какие русалки?
— Тут пруд рядом. В нем русалки жили. Думаешь, откуда я это место знаю? Когда мы со Стасом и… с кем же? Да, с Викой! С нами тогда Вика была… в общем, когда мы взяли этот регион, предыдущие наблюдатели нам пруд сдавали на контроль, как одно из самых опасных мест. Как сейчас помню: в болотных сапогах, по колено в тине, ходил с этими девицами беседовать.
— Красивые?
— Это сложно объяснить. Полуразложившиеся они были. Но красивые — да. Красота жути. Как будто уродство пытается стать чудом… или выродившееся чудо, не знаю. Когда я потом нашел их, превратившимися в грязь, я подумал, что это облегчение.
— Как это в грязь?
— А так. Прихожу: и весь пруд забит тиной. И кое-где тина имеет вид человеческих тел. Стрекозы жужжали, а в основном тишина была… — Вик помолчал, давая почувствовать, как тишина… но сегодняшняя тишина была мирной, спокойной, пронизанной солнцем. — У них другой род существования, чем у нас. Они — остатки былых пережитков, дремучие углы людских верований. Когда вера иссякает, они иссякают вместе с ней. Они — одна из попыток людей совладать со смертью. Такова жизнь.
Тихо шумел лес пока еще голыми ветвями. Но трава была: свежая, зеленая, она отросла везде — где можно и где нельзя. Она была хороша, как чужая ошибка. Лена подумала, что соскучилась по траве.
— А что случилось
— Ничего не случилось, если хочешь, я вас познакомлю. Она ушла в тройку Совчука. А к нам пришел Артем.
— А Артем погиб?
— Погиб.
— Убили?
— Не знаю. Может быть, сам. А может быть, убили.
— Это как?
— Можно, я не буду пока тебе рассказывать? — Вик повернул к ней лицо, и Лена поразилась, как же он был серьезен. В серых глазах плескались солнечные блики и еще какая-то печаль. — Не самая приятная тема. Может быть, поговорим о чем получше? Вот, например, ты знакома с Каринкой?
— Нет, а кто это?
— Карина Георгиевна Джугашвили… нет-нет, не родственница, не смотри на меня так! Просто однофамилица. Считается одним из лучших городских магов Тринадцатого отделения. Она тебя будет учить городской магии.
— Городской?
— Ага. Помнишь, я тебе говорил? Ты никогда не задумывалась, что город — это живое существо?
— Нет. С чего бы?..
Шумели голые ветки. Тихо, как играющий котенок, шебуршала трава. И облачный тоннель, раздуваемый ветром, медленно, медленно разъезжался над их головами.
— Это очень важно, — сказал Вик. — Когда ты это поймешь, мы, наверное, все тебе расскажем.
— Мне нравится это «наверное».
— Ты не понимаешь, Лена. Ты видишь этот лес?
— Да.
— Представляешь, как там летом? Земля хлюпает под ногами, все влажно, все растет… это чаща, через нее не продраться. Пойти некуда. От горизонта до горизонта — пустынь, которая облекает тебя. Солнце, которое светит, никогда не погаснет. Вода, которая питает, никогда не иссякнет. Лес, который страшит, никогда не кончится. Ты можешь это представить?
Лена попробовала. В голове вставали какие-то картинки, как из фильма: море тайги под крылом самолета, солнце, которое встает над льдинами, пестрые полосы моря, густые заросли папоротника между бесконечных, как столбы храма, сосен…
— Не можешь, — прокомментировал Вик. — Для вас, выпускников современных школ, природа давно превратилась в картинку из учебника, в графики и диаграммы. А это среда. Это пространство. Это мир, который хочет поглотить тебя, растворить в себе, сковать.
— А город?
— А город хочет тебя выпить.
— Не понимаю…
— И не поймешь уже. Пока ты жила в нем, ты была девочкой, и город давал тебе. Он учил тебя, он формировал тебя, как одну из множества клеток, которые дают ему самому жизнь. А потом он потребовал с тебя то, что дал.
Вот это представлялось даже слишком хорошо. Смерть, когда никто твоей смерти не хотел, страх, когда никто не пугал тебя, боль, когда никто не причинял тебе зла. Сцепление случайностей. А почему это произошло? Потому что каждую ночь в городе какая-то девочка обязательно погибала у обледенелого подъезда, или у неаккуратной помойки, или в темной подворотне, или сгорая в бензине из пробитого бака… и не было никаких гарантий, что в следующий раз это не окажется Лена Красносвободцева.