Симода
Шрифт:
Под рукой у посла визитные карточки, отрывной блокнот и перья.
– Лейтенант Пегрэйм...
У стола появился высокий черноволосый американец с голубыми глазами и в голубом мундире.
– Доставьте приглашение его превосходительству, – сказал Адамс. Он вложил письмо и визитную карточку в конверты с американскими морскими орлами и подал лейтенанту. – Возьмите с собой свежие газеты, пожалуйста.
– Серьезная победа на Камчатке, – держа руки на круглом столе с бархатной скатертью и обрезая сигару, говорил Шиллингу молоденький американский лейтенант. – Убит
Шиллингу хотелось отблагодарить и сказать что-то любезное про Америку, про ее большое сердце, ее желание счастья и процветания всем народам, но подозвал Посьет, чтобы посоветоваться.
Мак-Клуни посылал также приглашения на обед капитану Лесовскому и всем офицерам. В Гёкусэнди ехали трое американских лейтенантов. Мак-Клуни велел, чтобы в храм доставили два мешка хлеба, морские бисквиты и бочку солонины.
– А где же ваш офицер, который ночью схватился на абордаж с «Поухатаном»? – спросил Пегрэйм.
– Он уже закинул нам на борт крючья веревочной лестницы... – сказал кто-то из лейтенантов.
– Где он, господа? – спросил Адамс.
– Да, где же он? – переспросил Мак-Клуни.
– Кто это, господа? – спросил Посьет, обращаясь к своим офицерам.
– Это Петр Иванович Елкин, – ответил Колокольцов.
– Так едемте за ним!
– Вот лейтенант Пегрэйм разговаривал с ним у борта.
– Вы говорили?
– Да.
Шиллинг пожал плечами в недоумении и тихо сказал Алеше:
– Удивляюсь, как он мог разговаривать, не зная ни одного языка!
– Почему не приехал лейтенант Елкин?
– У Елкина нечего на себя надеть, и он отказался ехать, – сказал Сибирцев по-русски.
Посьет перевел, и американцы громко засмеялись.
– Возьмите для него вес, что нужно, – под новые взрывы смеха сказал Мак-Клуни. – Отважным все прощается...
Капитан кивнул головой, как бы показывая, что все будет улажено.
Американские матросы тесно обступили поднявшихся на палубу дианцев. У них синие глаза и смуглые от загара лица. На некоторых видны ссадины и, кажется, раны, – значит, порядочная схватка все-таки ночью произошла...
Американцы столпились молчаливо, но с крайней степенью любопытства и восторга. Лица лезли из-за лиц, всюду масса синих, голубых и черных глаз и разноцветных бород.
Вдруг откуда-то сверху, как с неба, раздался громовой бас кого-то, – может быть, проповедника из святых квакерских потомков, ушедшего в плаванье:
– Ну, как, братья, вам тут живется на рисе?
Грохнул дружный матросский хохот сотен здоровенных глоток и, раскатившись по палубе, поднялся на реи и мачты. Эта очень едкая насмешка адресовалась не гостям, а их хозяевам, которые уже всем успели досадить и насолить, с которыми все непросто. Верно, и русских накормили досыта не только рисом, но и своими причудами.
Началась грубая и отчаянная давка. Теперь каждый пробивался, как мог. С рей, опустив вытянутые руки, бас-проповедник спрыгнул прямо на палубу, а за ним полетели другие или спускались по снастям, скользя, как на роликах, на собственных смоленых мозолях.
– Ночные пираты! Здорово, ребята! – врывался новый голос.
Жали руки, заглядывали, как цыгане коням в зубы, в глаза, в уши, трогали рубахи, осматривали, во что одеты.
– Как вы после кораблекрушения? Это удивительно. Наверно, молились? Все было, ребята! Мы понимаем! Со стороны еще страшней!.. Думали, что начинается светопреставление? Так, говорят, и было! Но я не верю, что горы двигались... Разве могло море ринуться в трещины и уйти, а бухта высохнуть?..
Вся эта бурная, непонятная речь перебивающих друг друга людей не нагнетала в душу Букреева растерянность. Самоспасения не было, все это как цунами... Каждый из матросов надеялся, что кто-то из наших тоже найдется и, может быть, не ударит лицом в грязь.
– Японцы умеют насолить и довести до бешенства и при этом улыбаются! А что сделалось с Симода! Если бы не эта катастрофа! Да, да... Мы бы с вами провели время на берегу. У нас есть знакомые красоточки...
– На площади у храмов Старый Медведь показал им парад. С пальбой и в барабаны били, была тогда наша маршировка и хорошая погода.
– Русские! Тут хорошо не в такую морось!
А японские лодки все время ходили под бортами у открытых иллюминаторов, словно и тут чиновники хотели все точно узнать и выяснить, о чем между собой сговариваются русские и американские представители.
На палубе появился негр с мешком хлеба на плече. Целая вереница матросов подымалась за ним из глубины пароходного магазина.
– Хлеб, ребята! – вздрогнув, сказал Иванов.
– Брэд! – сказал американец и толкнул Ваську в грудь, потом так же толкнул себя и своих товарищей. – Брэд! Брэд! – приговаривал он.
– Да, брэд, ребята! Мы все едим хлеб наш насущный, живы хлебом, как вы, пашем и печем! И мы вас, ребята, очень хорошо понимаем. Столько просидеть без хлеба! Мы знаем, у вас тоже есть свой Старый Медведь [26] ! Наверно, он, дьявол, сам жрет хлеб и сахар. А вы, ребята? Столько просидеть голодом и еще так работать! Правда! И еще, как черти, нападать голодными на француза...
26
Так называли Перри.
Американец не выдержал, прекрасно понимая, что только под угрозой страшной дисциплины люди принуждены молчать, глотая слюни. Он поставил мешок на палубу и открыл его. Он достал ковригу, совсем не такую по форме, как пекли в нашем флоте.
– После кораблекрушения все дозволяется!
– Сейчас идем на берег к вашему Путятину и заодно доставим хлеб для команды.
– Ребята будут довольны.
– Да, как раз к обеду, – ответил Маслов.
Американец разломил ковригу.
– Пробуйте после поста!