Симулакрон
Шрифт:
— Что он там говорит? — испуганно спросил Джим у Ната.
Человек, с виду уже далеко немолодой, продолжал нечленораздельно лепетать «хиг, хиг, хиг». Так, во всяком случае, послышалось Нату. Он как бы пытался сказать им что-то, но это никак ему не удавалось. Однако он не оставлял своих попыток. И Нат в конце концов был вынужден отметить про себя, что звуки, издаваемые им, все-таки складываются в какие-то знакомые слова; он напрягся, чтобы разобрать, что говорит этот человек, приложил даже ладони к ушам и ждал, пока неугомонный старик с огромной челюстью, продолжавший жестикулировать, все-таки выразится достаточно вразумительно.
— Он
— В здешних местах, по-видимому, заведено, что проезжающие по этой дороге машины привозят сюда почту, — сказал Джим, а затем, повернувшись к пожилому мужчине с массивной челюстью, добавил. — Извините нас, мы не знали об этом. У нас нет для вас почты.
Кивнув, старик успокоился. Он явно понял сказанное.
— Мы разыскиваем Ричарда Конгросяна, — сказал Нат старику. — Мы едем верной дорогой?
Старик посмотрел на него как-то искоса, лицо его приняло хитрое выражение.
— Овощи у вас есть? — вот что, как будто, сказал он.
— Овощи? — удивленно переспросил Нат.
— Я вполне могу обходиться одними овощами.
Старик подмигнул ему и протянул руку, как бы ожидая чего-то, надеясь что-то получить.
— Извините, — смущенно произнес Нат.
Затем повернулся к Джиму и Молли.
— Овощи. — повторил он. — Я не ослышался? Вам удалось разобрать, что он сказал? Именно это он сказал, верно?
Старик тут же довольно внятно прошамкал:
— Я не могу есть мясо. Подождите.
Он стал рыться в карманах своего пиджака и извлек карточку, грязную и замусоленную, на которой было что-то напечатано, протянул ее Нату. На ней едва ли можно было что-то прочитать. Нат поднес ее к свету, прищурился, пытаясь разобрать напечатанные на ней буквы.
"Покормите меня, и я скажу вас все, что вам хочется услышать.
Благодарю от имени ассоциации «чап-чапычей».
— Я чап-чапыч, — подтвердил старик, неожиданно отобрал у Ната карточку и водворил ее снова в карман пиджака.
— Давайте-ка сматываться отсюда, — тихо сказала Нату Молли.
Раса, вызванная к жизни воздействием радиации, отметил про себя Нат.
Чап— чапычи Северной Калифорнии. Здесь как раз расположен их анклав. Ему вдруг захотелось узнать, сколько их здесь? Десять? Тысяча? И вот такую местность выбрал для себя Ричард Конгросян в качестве места обитания!
Но, возможно, Конгросян был прав. Ведь это тоже люди, несмотря на их уродливую внешность. Они получают почту, выполняют какие-то несложные работы или поручения, а может быть, просто существуют на пособие, выделяемое администрацией округа, если совсем не в состоянии работать. Они никого не беспокоят и во всех отношениях совершенно безвредны. Он теперь даже испытывал некоторое чувство стыда за свою собственную реакцию — эту его первоначальную, совершенно инстинктивную антипатию к чап-чапычам.
— Хотите монету? — спросил он у старика — чап-чапыча и протянул ему платиновые пять долларов.
Кивнув в знак благодарности, чап-чапыч принял монету.
— Спысиба.
— Конгросян живет где-то вдоль этой дороги, верно?
Чап— чапыч показал, в какую сторону ехать.
— Вот и прекрасно, — произнес Джим Планк. — Поехали дальше. Мы на правильном пути.
Он повернулся к Нату и Молли и повторил, на этот раз более настоятельным тоном:
— Поехали дальше.
Они
— Ну и ну, — выдавила из себя Молли, тяжело отдуваясь. — Конгросян, наверное, совсем рехнулся, как о том уже давно говорят, зарывшись в такой глуши. Я бы ни за что не стала жить в таком болоте. Я уже сожалею о том, что приняла участие в этой поездке. Давайте-ка лучше запишем его в студии, о'кэй? Мне не терпится вернуться.
Такси— автомат продолжало ползти дальше, нырнуло под полог густо переплетенных лиан, а затем перед его пассажирами снова предстали руины какого-то городка.
Ровные ряды гниющих в сырости деревянных домов с поблекшими указателями на стенах и выбитыми окнами. Однако, как оказалось, город не был покинул жителями. То здесь, то там, на тротуарах, через трещины которых пробивалась серная трава, Нату попадались на глаза люди или, вернее, — отметил он про себя — чап-чапычи. Пять или шесть из них, спотыкаясь, медленно и неуклюже брели по каким-то своим делам, если таковые у них еще были. Одному Богу известно, чем можно было здесь заниматься. Ни телефонов, ни почты…
Может быть, подумалось ему, Конгросяну по душе умиротворяющая тишина и спокойствие здешних мест. Здесь было непривычно тихо, единственными звуками было слабое постукивание об асфальт крохотных капелек моросящего дождя, вернее даже, влаги, выпадающей из тумана. Может быть, стоит только привыкнуть к этому и…
Но он тут же четко себе представил, что никогда не смог бы привыкнуть к этому. Слишком уж явно заметен был характерный для этих мест полнейший упадок, отсутствие какого бы то ни было роста или развития. Они, конечно, несчастные создания! — отметил он про себя, вот только руки совсем опускать им никак уж нельзя, они обязаны поддерживать в приличном состоянии свои поселения. То же, что предстало здесь его взгляду, наполнило его унынием.
И, подобно Молли, он уже тоже раскаивался в том, что связался с этой поездкой.
— Я бы очень долго и мучительно думал, — произнес он громко, прежде, чем закопаться в такой дыре. Но стоит в себе ощутить способность на такой поступок, как уже легко можно смириться с самым трудным аспектом жизни.
— В чем же он заключается, этот самый трудный аспект жизни?
— В безраздельном господстве над нами прошлого, — ответил он. — В таких местах прошлое господствует над душами и умами людей всецело, во всех без исключения отношениях. Их общее прошлое — война, которая непосредственно предшествовала этой эпохе, и вызванные ею последствия.
Экологические изменения, коснувшиеся условий жизни каждого человека. Это своего рода музей, но музей живой. Музей, свидетельствующий о развитии рода человеческого вроде бы по спирали…
Он зажмурил глаза. Интересно, подумал он, рождаются ли дети у чап-чапычей? Генетически этому ничто не мешает. Я это точно знаю. Эта ветвь человечества явно ущербна — но тем не менее это одна из ветвей человечества, и она растет дальше.
Они выжили. И это даже очень неплохо, учитывая сложившуюся здесь окружающую среду, для эволюционного процесса. Именно так и работает эволюция, еще со времени появления первых трилобитов. Ему стало не по себе от мысли.