Символ веры
Шрифт:
Как буду действовать я — ни белый, ни красный? Белым не был — из развалившейся армии ушел в никуда, красным не стал — не принял их идеологии. Да и конечных целей тоже: меня влекла Вера, и я бездумно шел за ней. Теперь ее нет больше, и я свободен. Адьё.
…В поезд вернулся на несколько минут — я должен освободить душу, сделать нечто странное и глупое, может быть… Веры в купе нет, и я кладу ей под подушку прозрачный голубой шарф. Прощай, Вера. Прощай навсегда.
Вчера я повел Надю в Никольскую церковь, мы молились там. Я смотрел на ее лицо, оно
Утром сообщили: группа неизвестных в офицерской форме ворвалась в тюрьму и увела арестованных учредиловцев и большевиков, участников восстания в Куломзине. Их трупы были обнаружены на берегу Иртыша. Поехал на место: голые, в штыковых рваных ранах, снег в крови, будто зарезано целое стадо свиней. Уже через час выясняю: участвовал поручик Черченко, — из конвоя Верховного. Бросился к нему — дома, пьян, разговаривает примерно так: «А ты как думал? Они наших вешают, а мы их — целовать?»
Трагическая глупость ситуации усугубляется тем, что идиоты учредиловцы добровольно вернулись в тюрьму, будучи освобождены восставшими большевиками. Ирония судьбы…
Молимся, Надя тихо спрашивает: «Спаситель искупил своей кровью наши грехи… И этот страшный расстрел — тоже?» Что ей ответить… Правду? Я не знаю ее. И отвечаю: «Не знаю…»…
…Прибыли Гаррис и Уорд, Верховный сама, любезность — нам нужно снаряжение, патроны и снаряды; они спрашивают о формах будущего правления, он традиционно уклончив: «Господа, давайте сначала одержим победу». Уорд шутит: «Мы согласны с любой формой диктатуры — кроме диктатуры пролетариата». Колчак просит Помощи против атамана Семенова, тот восстал, хочет жить вольно, грабить и убивать смело. И здесь неожиданность: оказывается, Семенова опекают японцы, поэтому нам придется примириться с непокорным атаманом. Господи… Это ведь уже развал, неужели он не понимает этого?
Они ушли, Темирева появилась из кабинета под руку с Надей:
— Милый, позволь представить тебе супругу Алексея Александровича…
Надя смущена, но держится прекрасно: «Я очень рада». Он галантно и неравнодушно подхватывает ее руку и целует: «Я не завидую вам, полковник, потому что обладаю не меньшим сокровищем, но, уверен, все остальные завидуют нам?» — смеется, слегка натянуто, впрочем. Я понимаю, он уже прочел в моих глазах осуждение и не желает разговора. Что ж, одни на один такой разговор был бы невозможен, он оборвал бы меня взглядом, но теперь, при дамах…
— Ваше высокопревосходительство, срывы и неудачи внутренней и внешней политики объясняю единственно непоследовательным продвижением главной нашей идеи.
Он пытается сдерживаться, но взбешен, желваки слегка двинулись.
— В чем же неудачи, Алексей Александрович? Мы провели мобилизацию, и она удалась. Это первый признак серьезного правительства.
— Да, крестьяне — производители товарного хлеба на нашей стороне, вы дали им свободный рынок. Но Таких крестьян немного, подавляющее большинство бедны или около того, им по пути с большевиками, всеобщее владение землей Привлекательно для земледельца…
— И большевистская продразверстка тоже?
Александр Васильевич, могучая идея монархии повернет к себе самых заскорузлых, но ее надобно проводить последовательно. Если народ русский увидит, что вы за исполнение того самого закона, о котором ратовал еще Пушкин в; оде «Вольность», — мы вернем правду и право. В противном случае гибель. (Кажется, я уже готов признать конституционную монархию? Возможно… В конце концов, любая монархия лучше любой республики.)
Улыбнулся: «Надежда Юрьевна, ваш супруг всегда так горяч?» — «О, он так умеет убеждать…» — «Мы это чувствуем и давно». Мы все, естественно, смеемся, хотя Мне совсем не хочется.
Темирева мрачно поглаживает виски: «У меня от этих… иностранцев голова заболела. У них бесстыдные лица, ты заметил — никто из них ни разу не взглянул тебе в глаза! Это дурной признак…» — «Ты права… А вы, полковник, наивны, это странно… Неужели вы полагаете, что после распутианы и могучего засилья иудеев можно объявить о возрождении трона? Нас сомнут. И союзники… Да они мгновенно продадут нас большевикам, как только почувствуют, что чаша весов склонилась в противоположную сторону. Продадут и предадут — такова судьба всех неудачников в политике. Я не Могу этого допустить».
Но ты уже допускаешь это, ибо «побеждающему дам меч», и победа эта не сила оружия. Это сила духа прежде всего. Что же до «засилья иудеев» — я русский, и властвовать мною не может никто. Это довод полиции…
Темирева мрачнеет еще больше: «Нам всем скоро понадобится великое терпение и великое мужество». — «Аня, не пугай нашу гостью…» — «Мы знаем горькую правду… — Она непреклонна. — Впереди крестный путь, мы должны пройти его с честью. Претерпевший до конца спасется». Она удаляется величественно, будто императрица. Провожаю Надю до дверей, она успевает шепнуть: «Я люблю тебя». О Господи, как все печально…
— Ваше высокопревосходительство, с большевизмом и гнусностями эсеровщины бороться необходимо, но так, чтобы не подрывать доверие к моральным основам власти, между тем…
— Я знаю. Что вы предлагаете?
— Вот списки зачинщиков и участников этого кошмара. Я полагаю, мы будем действовать в рамках Закона?
— Их будут судить, но, полковник, я хочу быть откровенным. Вот прошлогодние большевистские газеты. Взгляните. Некий Блюмкин убивает Мирбаха, посла в Москве. Он делает это по поручению Александровича, заместителя Дзержинского. Эсеры как всегда, бушуют. Они хотят сорвать Брестский мир. И вот — суд. Председатель партии Спиридонова — амнистирована. Блюмкин — амнистирован. Из-за них Советы висели на волоске — и амнистия! Это — политика. Совсем не глупая политика, полковник. Обратите внимание: Александровича они казнят! Гениально!