Синдикат
Шрифт:
По правую руку от Изи Коваля подскакивал то на одной, то на другой ягодице ироничный плешивый юноша Миша Панчер, глава департамента Юной стражи Сиона, вечно занятый собой, как курица просом. Всем своим видом он давал понять, что цену себе знает, что это высокая цена, но ни копейки он не уступит. Он настаивал, чтобы его все называли “доктор Панчер”, и, возможно, и вправду был доктором, хотя к своим сорока годам успел написать четырнадцатистраничную брошюру на тему раскрепощения внутреннего мира современного подростка, закабаленного
Под брюхом выступающего Клавы сидел Джеки Чаплин, наш бухгалтер, симпатичный парень родом из Аргентины, с мягкой улыбкой в серых глазах. При каждом соленом словце шефа он закатывал глаза к потолку и подмигивал коллегам. Перед ним лежал толстенный гроссбух, в который он вписывал что-то мелкими цифрами, словно ни на секунду не мог отвлечься от своей работы.
Я вздохнула и медленным панорамным объездом оглядела эту сумрачную комнату, людей вокруг огромного стола, медлительно аукающихся в тягостной, растяженной во времени, вялой перекличке...
Баба Нюта через стол втолковывала Яше, что не пустит его на семейные семинары, проводимые департаментом Языковедения — не даст охмурять родителей с целью завлечения подростков на образовательные программы в Израиле...
– Почему? – уныло спрашивал Яша, пытаясь оставаться в рамках вежливого выяснения отношений.
– Потому! – бодро отвечала старуха, дуя на пальцы со свежеположенным темно-синим лаком. – Чего это я тебе буду делать подарки? Это моя база данных!
– Но ведь ты скоро уезжаешь! – миролюбиво спрашивал Яша тоном внука, напоминающего бабуле, что та скоро умрет.
– Никуда я не уезжаю! – отрезала баба Нюта. – Я вас всех здесь пересижу!
...Клавдий был ужасающе прав: в этой компании – хочешь не хочешь – мне предстояло вариться три года... Ну что ж, – подумала я в тот первый раз, – обычные люди, каждый со своими заморочками, конечно, но ведь не злодеи, не ворюги, не аферисты...
Глава четвертая
Департамент Фенечек-Тусовок
Как в сказке – в мгновение ока – подписав соответствующие бумаги, из прохожего гусляра, из купца мимоезжего, из трубадура бродячего я превратилась в удельного князя с целым штатом дворни. Всеми этими людьми мне предстояло командовать, вникать в то, что они делают, направлять, поправлять, казнить или миловать... То есть вести жизнь абсолютно противоречащую моим привычкам и убеждениям, всему моему нутру.
Еще в Иерусалиме, перед отъездом, мы встретились с моим предшественником на этой должности, который приехал в последний свой отпуск. Мы назначили свидание в “Доме Тихо”, одном из кафе в центре Иерусалима.
Я нервничала, заглядывала ему в глаза, спрашивала: – Ты меня введешь в курс дела? Расскажешь все, объяснишь?
– Да что ты суетишься? – спросил он, поморщившись...
Это был осанистый пожилой господин, все еще красавец, в прошлом – издатель, книжник, переводчик, то есть, как и я всю жизнь балансирующий на канате штукарь.
– Не торопись, не рви удила! Погоди, скоро тебя затошнит от собственной готовности плясать служебную лезгинку перед каждым кретином... – Он подозвал официанта, заказал кофе, ореховый торт и велел мне достать ручку и листок бумаги.
– Во-первых, наш департамент... Это новое образование, изобретено и введено в действие Иммануэлем, как и все новшества в Синдикате. Понимаешь, времена, когда народ сюда ехал, отошли в прошлое, евреи вострят лыжи куда угодно – хоть к людоедам в Новую Гвинею, не говоря уж о Германии или Канаде... А здесь, ко всему еще, новая войнушка затевается... Словом, Иммануэль... да знаешь ли ты Иммануэля?
– Говорят, он мой непосредственный начальник? Похож на поджарого пса с весело закрученным хвостом, да?
– Скорее, на бешеного Полкана, которому семь верст не крюк... Так вот, Иммануэль прикинул, что надо бы организовать такой департамент, где бы людей не строили и не орали с порога: “евреи, пакуйте чемоданы!”. Думаю, и к тебе они обратились не случайно, – ты человек публичный, свободный, трепливый, мелькаешь там-сям... Видишь, другие-то зубрят гранит идеологии на спецкурсах, потом проходят еще крутой отбор, а после их ждут кулачные бои за место назначения... Тебе же карету подали к подъезду, пригласили на особых основаниях, чтоб ты публику тамошнюю обрабатывала культурненько, с умом и вкусом, невзначай, намеком...
– Что значит – намеком? – спросила я.
– Ну, скажем, устраиваешь ты семинар. И называется он не в лоб, не грубо: “Восхождение в Страну”, – а как-нибудь культурно, вроде бы ты со своим департаментом имеешь к Синдикату опосредованное отношение... Евреи в Москве высокомерны и пугливы, как лоси... Они как только чуют, что их хотят загнать в загоны, тут же взбрыкивают... А ты им – “спокойно, ребята, я – своя, я, типа, сама отвязный писатель, служу здесь по части фенечек, тусовок, пикников...”
– Каких это пикников?
– Ну, каких... А вот, вывозишь ты их за город, воздухом подышать...
– Воздухом?! Но это ведь уйма казенных денег!
– Это уйма американских денег. А у тебя бюджет, и если ты его не потратишь к концу года, в будущем году его сократят... Райкина еще помнишь, – рояль на овощную базу?
Я ужасно разволновалась.
– Но ведь можно тратить деньги на нужные вещи!
Он ложечкой аккуратно отвалил кусок орехового торта, поддел его и осторожно понес ко рту. Кусок был слишком велик, подрагивал и грозил рухнуть на скатерть. Но все же благополучно достиг седых кустов его рта.