Синдром Коперника
Шрифт:
Так вот. Это и есть мой эсхатологический страх. Часто меня охватывает чувство, что Homo sapiens вот-вот вымрет.
А может, природе в самом деле пора заняться чем-нибудь другим?
Глава 7
Было то ли три, то ли четыре часа утра, когда голод пересилил притяжение телеэкрана. Я поднялся, истекая потом, отправился на кухню и открыл холодильник. Постоял минуту, наслаждаясь прохладным воздухом, идущим изнутри, затем достал остатки вчерашнего ужина и вернулся
Пока я насыщался, на экране сменяли друг друга фотографии все новых жертв с подписями внизу. Телеэфир становился похожим на бесконечную рубрику некрологов в газете, и я не мог оторвать взгляд от этого тягостного зрелища.
Неожиданно меня озарило.
Когда я поставил рядом с собой пустую тарелку, правда, прежде ускользавшая от меня, предстала передо мной во всей своей полноте, да так, что кровь застыла в жилах. Как будто увиденные на экране жуткие картины вернули меня к реальности. К определенной реальности. Мне показалось, что я, наконец, проснулся, открыл глаза: и внезапно я вспомнил, как выжил в катастрофе. Почему я выжил. Тогда до меня дошло, насколько это невероятно, что я сижу здесь, один, на этом диване, с руками все еще перепачканными кровью. Насколько нереально.
Я просто-напросто понял, что что-то здесь не так. Что происходит что-то невероятное.
Глава 8
Мне кажется, что после любого теракта телезрителей в первую очередь интересует количество погибших. Точное число смертей. В следующие после трагедии дни официальные цифры растут, словно цены на огромных и зловещих торгах, а люди, похоже, только того и ждут. И бывают разочарованы, когда все прекращается.
Я говорю «люди», но надо быть честным: я и сам не чужд этого нездорового наваждения. Пусть я сумасшедший, но я такой же, как все.
Не знаю почему, но я тоже поддаюсь зловещей магии числа погибших в результате терактов и стихийных бедствий. И именно поэтому не могу оторваться от экрана телевизора. Возможно, все дело в желании оказаться свидетелем чего-то, что выходит за рамки обыденности. Не то чтобы радуешься чужой смерти, но чем страшнее итог, тем исключительнее случившееся. Полагаю, чем ужаснее беда, которой мы избежали, тем более живыми мы себя чувствуем. Ведь никогда не чувствуешь себя таким живым, как оказавшись лицом к лицу со смертью. Когда переживаешь ее заочно.
Должно быть, это следствие моего эсхатологического страха. Я так боюсь смерти, что не могу перестать с ней заигрывать.
Глава 9
Дневник, запись № 101: смерть.
Человека от животного отличает не только членораздельная речь, но и способность к самопознанию, а следовательно, и к осознанию своей бренности. Только одно мы знаем о себе наверняка: все мы смертны. Вы, я. Все мы медленно умираем.
Во мне скрыт один невероятный парадокс. На самом деле их гораздо больше, но этот — самый удивительный.
Я шизофреник. Проще говоря, я душевный калека. Моя жизнь — сплошная насмешка,
Считается, что среди шизофреников высок риск самоубийства. Природа ничего не делает наполовину. Более 50 процентов больных хотя бы раз в жизни совершают попытку суицида, и каждому десятому удается покончить с собой. Покончить с собой. Приходило ли мне это когда-нибудь в голову?
Он накатывает по ночам, мой страх смерти. От смертельного ужаса я плачу, как дитя. Я сажусь в постели, сердце у меня колотится, ладони потеют, и все голоса, которые обитают во мне, наконец сговариваются и хором кричат одну фразу. Всегда одну и ту же. Не хочу умирать. Я закрываю глаза, все глаза — телесные и духовные. И борюсь, чтобы не думать об этом. Я отторгаю, все мое существо отторгает мысль о смерти. Целиком. Голова у меня гудит, но в конце концов я засыпаю. Это лучший способ не видеть, как она придет.
Говорят, что в нашем западном обществе XXI века — империи лицемерия — тема смерти под запретом, и именно потому, что мы не видим смерть, она нас так пугает. Но как чужая смерть может помочь мне примириться с собственной?
Смерть других мы не переживаем, а констатируем. Умерший — объект, который исчезает. Но я-то не объект, я, черт побери, субъект! Сравнивать следует то, что сравнимо. Я — субъект, не так ли? Не знаю, почему я спрашиваю у вас. Я — субъект лишь для себя самого.
Так что нет, смерть другого не влияет на мое положение живого, опыт смерти непередаваем, а значит, ничья смерть не заставит меня принять свою. Напротив, смерть других напоминает мне о неизбежности того, что ждет меня, но не делает для меня собственную смерть мыслимой, а тем более приемлемой. Как подготовиться к тому, чего не можешь пережить? Смерть других не делает мою смерть мыслимой. Ибо моя смерть уникальна, непередаваема, и я буду единственным, кто ее познает.
Моя смерть не поддается наблюдению, поскольку, когда она наступит, меня уже не будет. Больше не быть. Не быть больше. Ничем. Даже тем огромным ничем, которым мы были прежде, чем родились. Потому что тогда мы еще были возможностью. А после?
Смерть — степень одиночества еще более высокая, чем жизнь. Как будто этого уже не достаточно.
Глава 10
Спустя сутки после теракта в башне КЕВС журналисты все еще не могли назвать точное число жертв. Вероятно, больше тысячи, говорили они. «Но официальные цифры могут значительно возрасти в ближайшие часы, оставайтесь на нашем канале». Одно они повторяли с уверенностью: поскольку первый этаж был взорван и никому не удалось эвакуироваться, никто из находившихся внутри не уцелел.