Синдром
Шрифт:
Подобному дару психотерапевт не находил применения и не мог объяснить, откуда он взялся, что, впрочем, не мешало верить в его реальность. Доктор прикрыл ногой дверь и, едва переступив порог, ощутил повисшее в воздухе напряжение. Секунду он вслушивался, замерев прямо у входа, а затем шагнул к телефону. В тот же миг аппарат зазвонил.
Это выглядело сверхъестественно, вычислить такое невозможно. И еще такие случаи наводили на мысль, что он лучше понимает приборы, чем людей, — печальное качество для психотерапевта. Доктор потянулся за трубкой, в очередной раз убедившись, что не ошибся. Да и
— Алло!
— Джефф?
Незнакомый голос. К тому же никто из его приятелей или пациентов так к нему не обращался — он для всех был или «Дюран», или «доктор Дюран».
— Алло-о?
— Да! Извините, я отвлекся. Джефф у телефона.
— Ну, тогда привет! Это Банни Кауфман-Винкельман. Как здорово, что я до тебя дозвонилась! У всех автоответчики.
— Да, бывает.
— Почти всегда. Ты не помнишь меня? Мы вместе учились в Сидвелле. У нас был класс «без уклона», ничего особенного, просто набор 87-го года. Меня тогда еще звали просто Банни Кауфман. — Она помедлила и торопливо продолжила: — Ты, полагаю, был тихоней.
Дюран задумался. Тихоней? Возможно. А Банни, кто она такая? Лица ее он не помнил. Впрочем, ничего удивительного: доктор давно не поддерживал отношений с одноклассниками — средняя школа осталась в далеком прошлом.
— Да, наверное, — запоздало ответил на вопрос Дюран. — Так что стряслось? Чем могу помочь, Банни?
— У меня два дела. Сначала пообещай, что заполнишь анкету, которую я выслала. Ты наверняка заполнял такие — называется «Где вы, друзья?».
— Договорились.
— И второе: ты можешь прийти на встречу выпускников? Мы устраиваем вечер старых однокашников — так сказать, возвращение в родные пенаты. Ты ведь получаешь наш информационный бюллетень? Так вот, я звоню, чтобы напомнить — нам нужны все, с кем удастся связаться.
Дюран промямлил в трубку что-то неопределенное и взял со стола спичечный коробок, который де Гроот вместе с сигаретами забыл на недавнем сеансе. Джефф машинально вертел коробок в руке, и его взгляд привлекла этикетка: в центре расходящихся серебристо-черных кругов был нарисован глаз. Психиатр перевернул спичечную коробку и увидел похожий рисунок, с надписью в середине:
ДАВОС-ПЛАТЦ
В бумажной книжечке лежали деревянные спички с ярко-зелеными головками. Явно не американские, такие продаются только в Европе.
— Дже-ефф? — напомнил о себе голос в трубке. — Ты еще там?
«Сосредоточься».
— Конечно.
— Так как? — вкрадчиво спросила Банни. — Ну же, приходи! Соберется не только наш класс, но и два других. Мы решили устроить маленькое соревнование: у кого лучше посещаемость. Пустячок, конечно, но приятно. Не хотелось бы ударить в грязь лицом. Так я могу на тебя рассчитывать?
— Что ж, постараюсь прийти.
— Ладно, придется довольствоваться «постараюсь». Все равно это звучит лучше, чем «подумаю», что, как известно, значит «Никогда!». Ну, бери ручку.
— Взял, диктуй.
— 23 октября.
— Угу.
— Прекрасно. И вот еще что, Джефф…
— Да-да?
— Если ты все-таки не сможешь прийти, я буду сильно разочарована.
Наконец они распрощались,
«Ничего удивительного, сам подумай — сколько лет с тех пор прошло», — утешал себя обладатель научных степеней, перекладывая в корзину для овощей лимоны. И все же, несмотря на уговоры и увещевания, его терзали сомнения: в классе едва бы набралось полсотни человек — половина девушек и столько же парней. Значит, хоть что-то он должен был вспомнить.
Высыпав молотый кофе в банку с надписью «Старбакс», Дюран сильно надавил большим пальцем крышку, которая с некоторым усилием встала на место. Банни Кауфман. Если закрыть глаза и сосредоточиться на имени, представлялась невысокая, светловолосая девчонка с невыразительным лицом — и только. Как-то странно все это: после четырех лет совместной учебы, игр, соревнований по легкой атлетике и банкетов, научных ярмарок, танцев и экскурсий самое большее, что удалось вспомнить, — «невысокая и светленькая»?
Подобные мысли действовали на Дюрана угнетающе: чем больше психиатр думал, тем яснее становилось, что он помнит о тех временах очень мало, а если уж быть до конца откровенным — почти ничего: пара лиц и фамилий; классный руководитель Эндрю Пирс Вон с застывшей на лице широченной улыбкой; парадный вход; актовый день в небольшом саду за «Цартман-Хаус» — и все. Ни друзей, ни учителей, никаких интересных событий.
Все это наводило на неприятные подозрения, а потому, хотя Дюран и не был любителем шумных мероприятий, он черкнул записку на полоске бумаги с клеящим слоем и прилепил ее на монитор компьютера:
«Встреча выпускников в Сидвелле
Суббота, 23 октября».
Почему бы не сходить?
Встреча с Нико, назначенная на четыре часа дня, не состоялась. Дюран хотел уже позвонить, но передумал: инициатива в отношениях между врачом и пациенткой должна исходить от последней. Иначе все лечение бессмысленно. Подобно многим приемным детям, Нико привыкла быть зависимой, искать людей, которые заменили бы заботившихся о ней родителей. Повзрослев, девушке придется взять ответственность за собственную жизнь на себя, не полагаясь на официальных лиц. Иначе ей неминуемо грозят новые виды насилия: она будет путать секс и любовь, самопожертвование с унижением.
Итак, когда Нико не появилась на сеансе, психотерапевт удивился, но звонить не стал. Автономность имеет большое значение для клиента, и поэтому с самого начала у них действовало одно правило: она, и только она, отвечает за свое здоровье. Доктор может помочь, но он ей не отец, не муж и не опекун.
Поэтому до самого обеда Дюран смотрел свое любимое развлекательное шоу. Когда настало время подкрепиться, он зашел на кухню и беспомощно огляделся. Помещение было хорошо обставлено: сосновые шкафчики с мраморными столешницами, намагниченный брусок удерживал с десяток острых ножей, в ряд стояли кухонные комбайны и прочие приспособления. При этом доктор почти никогда не готовил. Еду он, как правило, заказывал.