Синий дым

Софиев Юрий Борисович

«Вот нищий ждёт с протянутой рукою…»

Вот нищий ждёт с протянутой рукою, И нам при нём в довольстве жить нельзя. И век наш виснет тучей грозовою, Борясь, страдая, гневаясь, грозя. Не нам жалеть о гибнущем покое, — Покоя мы не знали никогда! Там, где случайно соберутся двое Во имя лучшего — спешим туда! С упрямою и твёрдою надеждой В неясную ещё мы смотрим даль. И ветер будущего, ветер свежий Летит в лицо, и прошлого не жаль. Так мы стоим с раскрытою душою, Приветствуя эпохи грозный бег. Лишь человеческою теплотою Мы озарили беспощадный век.

«Беспредельно холодный простор…»

Беспредельно холодный простор Атлантического океана. Силуэт фиолетовых гор. Гаснет

день по-осеннему рано. Запоздалые чайки спешат К берегам. Утихает природа. И огромный пылающий шар Опускается медленно в воду.

Ла Рошель

«Порт Ла Рошель» — с ветрами спорит Века чугунная плита. Две белых башни, что на взморье Стоят на страже у порта. Здесь каждый дом и каждый камень И кровь, и беды затаил. Здесь мера — гугенота пламень В дубовый стол кинжал вонзил. — «Мы будем биться! Биться на смерть!» Рукой коснулся я стола. В дни исторических ненастий Безумцев храбрость не спасла. Развязный гид толпе туристов Безбожно врёт об именах Нотабилей или магистров, Чей здесь хранится бренный прах… И мы с тобой бродили тоже По этим улицам ночным. И ветры времени изгложут И наши тени, наши сны. А там, за каменной стеною, Шумит прибоем океан, Чудесной манит синевою, Виденьями далёких стран. Стоит овеянная былью, Легендами былых веков. И к ней летят цветные крылья Рыбачьих вольных парусов.

«Шумит вода у мельницы высокой…» [12]

Шумит вода у мельницы высокой И лунный блик трепещет на волне. У омута высокая осока Под ветром слабо шелестит во сне. Германия. Вздымает замок древний Две каменные башни в высоту. И в лунном мареве стоит деревня, И мы стоим на каменном мосту. Течёт вода. Течёт вода под нами. Взволнованно растут из глубины И множатся с нелёгкими годами Виденья мира, беды, радость, сны. Кому понадобилось, чтобы снова Чужая юность мучила меня? И так томительно в лесу еловом Грибами пахло на исходе дня? Кому понадобилось, чтоб дрожала Горячая рука в моей руке, И чтобы ты, почти в бреду шептала Слова на чужеродном языке?

12

Стихотворение посвящено украинской девушке, с которой Ю.С. познакомился в Германии, куда был угнан на принудительные работы, как и эта девушка, обозначенная в цикле стихов «Шумели сосны» (из книги «Пять сюит») под инициалами «Е.Л.». Стихотворение взято оттуда.

Сен-Мало

Древний, изъеденный ветром гранит. Синь и воздушный простор океана. Крест одинокий над морем стоит — Мы на могиле Шатобриана. …Тяжко ложились на узкие плечи Гордость, тоска, одиночество, честь. С этого берега в пасмурный вечер Гнал его ветер, куда-то, бог весть… Ты мне сказала, прервавши молчанье: Все, кто нужду и беду испытал, Все, кто был послан судьбою в изгнанье, Все, кто скитанья судьбою избрал, Все, кто дорожною пылью дышали, Ставили парус, садились в седло, Все, кого солнце дорожное жгло, — Все эти люди нам братьями стали. Кто-то им щедрою мерою мерил, Каждого щедро бедой наградил… В спящей Флоренции Дант Алигьери Кутался в плащ и коня торопил… Ты оперлась на меня. Перед нами Вспугнутой птицы сверкнуло крыло. Дни эти стали сочтёнными днями В древнем разбойном гнезде Сен-Мало.

Детство

Мать мне пела Лермонтова в детстве, О Ерошке рассказал Толстой. И сияло море по соседству С нашим домом, лес шумел большой. Чёрный сеттер, с верностью до гроба, Неизменно следовал у ног. В эти годы с ним мы были оба В полной власти странствий и дорог. И когда я взбрасывал на плечи Маленькое лёгкое ружьё — Нам обоим, радостно-беспечным, Счастьем раскрывалось бытиё. О суровый берег бились волны Колыбелью жизни предо мной. Океан вздымался, мощью полный, Полной увлекаемый луной. Мы сидели молча, в жизнь вникая, Белокурый мальчик с чёрным псом. А планета наша голубая Кренилась

в пространстве мировом. Через отреченья и потери Верность своему крепим сильней. Так стихам и жизни буду верен С самых первых до последних дней.

«Мы спасены от сна благополучья…»

Мы спасены от сна благополучья, И острый парус бедственной ладьи Царапает и разрывает тучи — Спасенье или гибель впереди? Но никогда с такой предельной силой Во мне не трепетало чувство «мы». Я знаю, это бедствия открыли Сердца и теплотой прожгли умы.

«В простом кафе убогого селенья…»

Я любил речь простую и наивную, как на бумаге, так и в произношении.

Монтень.

В простом кафе убогого селенья, Потягивая терпкое вино, Мы долго говорили о Монтене. Был жаркий день, и я смотрел в окно. За ним на фоне горного ландшафта — Курчавый виноград, луга, леса, Извилистой дороги полоса — По ней к Дордони мы поедем завтра. Мишель Монтень здесь юношей безвестным Ел козий сыр, вино густое пил И перигорских девушек любил В краю лесном, весёлом и прелестном. Потом в Бордо советником на службе, С улыбкою скептической — que sais je? Он говорил о том, о сём, о дружбе… Вслух размышлял, а не учил невежд. Потом он много ездил по Европе, Покачиваясь медленно в седле. Вот так и мы с тобою жадно копим Сокровища, скитаясь по земле. А позже, мудрый муж в жабо, при шпаге — Лысеющая сильно голова — Любил, как в речи, так и на бумаге Простые и наивные слова.

Остров Рэ [13]

Был остров Рэ пустынен и горяч. Индиго много, много яркой охры. Две девочки-подростка в красный мяч Играли на песке тугом и мокром. Отлив журчал, как тихий разговор, И на песке разбрасывал ракушки. А рядом — форт. Остались до сих пор Немецкие заржавленные пушки. По влажному упругому песку, Солёным ветром, морем, солнцем полный, Я шёл на дальний мыс, открытый волнам. Простор и даль меня всегда влекут. Ты долго взглядом пристальным следила За силуэтом, тающим вдали. Когда ж вернулся я — ты удивилась, Как резкий ветер кожу опалил. И ты, смеясь, сказала, что тебя Обуревают грешные желанья. У ног твоих в песок зарылся я В бездумном и блаженном созерцанье!

13

Стихотворение, скорее всего, посвящено Раисе Миллер, подруге Ю.С. по эмиграции. Она несколько раз приезжала к нему в Алма-Ату.

ДУБРОВНИК

I. «На скалах белых и крутых…»

На скалах белых и крутых Цветут мимозы и шиповник. Пятнадцать башен боевых На стенах стерегут Дубровник. Отсюда даль лесных долин Видна мне. Сумрак и прохлада. Спускается с вечерним стадом К долине рослый славянин. А далматинские матросы Свернули смоляной канат. И медленно поплыл в закат Корабль большой и остроносый. И чайка на крыле скользит В адриатические воды. А в небе рвётся и летит Густой и чёрный дым свободы.

II. «Синяя прорезь окна…»

Синяя прорезь окна — Монастырь святого Франциска. Смотрит на нас с полотна Средневековый епископ. В зарослях тёмных колонн Чьи-то согбенные плечи. У розоватых мадонн Плавятся жаркие свечи. Память камням отдана — На полустёртых плитах Гордые имена Нобилей именитых. Рядом идём по траве Вдоль колоннады длинной. В тёмно-зелёной листве Зреющие апельсины. И водоём из камней. В синем эмалевом глянце Тонут — полёт голубей И капюшон францисканца. Этакую тишину Кто же им дал в утешенье? Мы подошли к окну С башенной синей тенью. Там, за стеною, простор, Город и белые башни. Синяя линия гор, Рокот прибоя всегдашний. Готовясь в далёкий путь, Дымят пароходные трубы. Коснулась груди моей грудь И ты приблизила губы. Вместе следим без слов В солнечном озаренье Перистых облаков Медленное движенье.