Синопский бой
Шрифт:
Неизвестно было, кто победит в этом бою, но ясно было для всех, что враг где-то близко. И вот, иллюминованная всеми огнями, движется, конечно, чужая эскадра, и сотни орудий, направленные на нее, ждали только сигнала к бою; и быть бы большой беде, если бы вовремя не взвились на главном корабле «Константин» опознавательные знаки, так как огни на судах Нахимова потушены не были и их различили издалека с судов Новосильского.
Большое оживление в монотонную, хотя и трудную жизнь экипажей судов Нахимова внес этот ночной приход четвертой дивизии. Как всегда в подобных случаях, никто на отдельных судах, кроме флагманского,
Но утром только произошел намеченный Корниловым обмен судами: «Ягудиил» и бриг «Язон» присоединились к эскадре Новосильского и вместе с нею пошли в Севастополь отдыхать и чиниться, а «Ростислав» и «Святослав» из отряда Новосильского остались у Нахимова, чтобы подкрепить его на случай встречи с эскадрой Османа-паши.
Все, что было ему передано Новосильским, Нахимов выслушал весьма внимательно, изредка вставляя:
— Так-так-с… Да-да-с… Вон как-с!
Однако без одобрения отнесся к бою, данному Корниловым один на один турецкому пароходу.
— И зачем это было ему рисковать по пустякам, не понимаю-с! — сказал он, хмурясь и гмыкая. — Ведь где же стоял этот убитый лейтенант Железнов? С ним, разумеется, рядом… А картечь, разве она разбирает? Могла ведь и ошибиться адресом, и лишились бы мы тогда своего начальника, — ради чего именно, скажите на милость?.. Да и Железнова жалко: такой дельный офицер был, и вот на тебе, погиб ни за что!.. И пароходишко этот все равно бы от нас не ушел, — рано или поздно, мы бы его захватили или истребили… Что же за каждым из них гоняться, как за зайцами? Им надобно дать вместе сойтись, вот как-с!
— Хорошо, как сойдутся, а если… — начал было Новосильский, но Нахимов перебил его:
— Непременно сойдутся! Непременно-с должны сойтись!.. Вот тогда их и истребить всех, чтобы чувствителен был для Турции удар… А так — она и за ухом не почешется, вот что-с! А Владимир Алексеич шел на непростительный риск, — это я ему и сам скажу при первой нашей встрече-с…
И, как бы в доказательство того, что такие совершенно пустяковые штуковины, как пароходы, если и брать, то разве что без бою, Нахимов распорядился отправить вслед за ушедшей эскадрой Новосильского свой призовой пароход «Меджире-Теджерет».
Из всего переданного ему Новосильским он отметил особенно то, что эскадру Османа-паши ожидали накануне в Пендерекли и что захваченный Корниловым пароход отвозил в Синоп какие-то важные бумаги; из этого он вывел, что турецкая эскадра через день, через два непременно придет в Синоп, где стоят уже два фрегата и два корвета. В соединении с ними и под прикрытием береговых батарей она представит из себя внушительную силу, но в то же время мешать этому соединению было бы неразумно.
Он припомнил, что писал ему еще перед выходом из Севастополя в свою рекогносцировку Корнилов: «С удовольствием ожидаю с вами встретиться и, может, свалять дело вроде Наваринского…» Но «дело вроде Наваринского свалять» можно было бы только большими силами и против больших сил, а для этого надо было прежде всего удостовериться, собрал ли, и где именно, противник эти большие силы.
В то же время раза два употребил Новосильский в ночном разговоре своем словцо «усмотрение»: «По вашему усмотрению…»
Нахимов не был
II
Это часто случается и на суше, что в распри двух противников, из которых каждый взвесил все доводы в свою пользу, вмешивается вдруг некто третий, носящий прозаическое имя «погода», и вот летят со своих прочных, казалось бы, мест все доводы и все расчеты. Но гораздо чаще случается это в море.
Дул легкий норд-вест, когда, часов в шесть вечера, Нахимов отдал приказ по своей эскадре двигаться в кильватерной колонне за флагманским кораблем «Марией». Движение это сознательно было начато, когда уже стемнело, чтобы для наблюдателей с берегов загадкой было, в каком направлении ушла русская эскадра. Однако весьма загадочно было и поведение ветра: иногда он слабел до того, что паруса теряли свою напряженность, иногда крепчал порывами.
Утром он дул, уже не ослабевая, и заставлял каждого из командиров судов то и дело взглядывать на барометр. К полудню же начался шторм гораздо большей силы, чем бывший несколько дней назад.
По три, по четыре якоря бросали команды с каждого судна в море, чтобы только удержаться на месте, чтобы буря, как бы свирепо ни швыряла она суда, не могла все-таки погнать их на береговые скалы, где они разбились бы в щепки.
В зрительные трубы видно было, как белел около берега кипень редкостного по силе прибоя, и моряки представляли, что делалось там, у берега, какой вышины достигали там бешеные валы и как они там ревели.
Но минуты, когда можно было приглядываться к тому, что делалось у берегов, выпадали все-таки очень редко за два дня сверхчеловеческой борьбы со штормом, когда даже слова команд приходилось выкрикивать в рупор, чтобы что-нибудь могли расслышать матросы, так свистел ветер в снастях, так скрипели мачты — вот-вот рухнут на палубу, — так жестоко бились о борта волны…
Опасна была ночь с 7 на 8 ноября — длиннейшая и темнейшая ночь, когда только и слышно было, как разноголосо выла буря, а устоять на судах было невозможно: их бросало, как жалкие лодчонки, и кренило, казалось бы, до предела.
Но все-таки это был далеко еще не предел: наивысшей силы достиг шторм утром, когда все суда потеряли грот-марсель, когда у фрегата «Коварна», кроме того, треснула грот-мачта, а «Святослав» и «Храбрый» получили такие повреждения в рангоуте, что не могли уже нести все паруса.
Пароход «Бессарабия» тоже пришел в такое состояние, в каком не был «Владимир» и после трехчасового боя с «Перваз-Бахры», да и запас угля на нем приходил к концу.
Несвоевременный и жестокий шторм этот не только приостановил движение эскадры к Синопу, но еще и вывел из рядов четыре судна в такой момент, когда у Нахимова вполне созрел дальнейший план действий.