Синяя Борода

Нотомб Амели

— Я не верю в ад.

— Какое легкомыслие с вашей стороны! Но мой вопрос не об этом. Вы думаете, до восьми лет не совершают смертных грехов? В моем интимном дневнике их полно с пятилетнего возраста, когда я открыл для себя онанизм.

— Вы, пожалуй, не обязаны поверять мне свои тайны. Я не ваш духовник.

— Еще я воровал. Я любил одного маленького шалопая из моей школы и заметил, что он выказывает мне симпатию, когда я дарю ему ценные вещи. И вот я таскал из дома столовое серебро и на перемене

отдавал ему. Однажды я пришел к нему поиграть, и его родители пригласили меня остаться на ужин. Приборы на столе были из нержавейки. Я спросил его, что он сделал с моими подарками. Он ответил, что продал их. Для меня это было несказанным горем. Больше я никогда не воровал и не любил того мальчишку.

— Этот эпизод вы перечитывали сегодня?

— Нет. Я читал о том, как открыл для себя золото. В часовне дарохранительница и монстранция были из чистого золота — они и по сей день золотые. В семь лет однажды зимним днем я зашел помолиться. Лучи заходящего солнца упали прямо на эти предметы поклонения, и они ослепительно вспыхнули. В один миг я понял, что это сияние свидетельствовало о присутствии Бога. Мною овладел транс, который прошел, лишь когда сумерки поглотили золотой ореол. Моя вера, и прежде истовая, достигла вселенских масштабов.

— Вы не едите.

— Ем, ем. Так вот, вчера, когда вы восхитились красотой яичного желтка в золотой чашке, я испытал транс, сравнимый с тем, что овладел мною в семь лет, — и понял, что люблю вас.

— Прекрасно. Остальное вы расскажете мне, когда доедите все, что у вас в тарелке.

— Вы разговариваете со мной как с малым дитятей! — воскликнул он.

— Терпеть не могу, когда вкусные вещи остывают из-за того, что люди любят поболтать.

— Говорите тогда вы, вы ведь уже закончили.

— Простите, но из меня плохая собеседница.

— Вы скрытная натура?

— Я стараюсь держаться подальше от тех, кто называют себя скрытными. Они только так говорят, а сами через пять минут посвящают вас в малейшие подробности своей личной жизни.

— Можно много говорить о себе, оставаясь при этом скрытным.

— А можно и не говорить.

— Вы надеетесь остаться для меня чужой?

— Я останусь для вас чужой.

— Тем лучше. Тогда я сам придумаю вас.

— Я так и знала.

— Вас зовут Сатурнина Пюиссан, вам двадцать пять лет, и вы бельгийка. Вы родились в Икселе 1 января 1987 года.

— Вы читали контракт. С вашего позволения я не стану изумляться.

— Вы учитесь в Школе Лувра.

— Нет. Я преподаю в Школе Лувра.

— Что бельгийка вашего возраста может преподавать в Школе Лувра?

— Придумывайте же меня.

— Вы специалистка по Кнопфу. ^[4]Вы читаете французам лекции об искусстве Кнопфа.

— Мысль неплоха. Я люблю

этого художника.

— Вам не кажется, что он писал ваше лицо?

— Вы преувеличиваете.

— Нет. Вы красивы, как женщина с картин Кнопфа. Я так и представляю вас с телом гепарда. И очень бы хотел, чтобы вы меня растерзали.

— Я не ем что попало.

— Хотите выйти за меня замуж?

— Я думала, вы не из тех, кто женится.

— Для вас я сделаю исключение. Я люблю вас, как никогда никого не любил.

— Вы, должно быть, говорили это всем моим предшественницам.

— Я говорил это всякий раз, когда это было правдой. Но вы первая, кому я сделал предложение.

— Вы знали, что я откажу. Риск был невелик.

— Вы отказываетесь из-за моей репутации?

— Вы об исчезнувших женщинах? Нет, я отказываюсь, потому что не хочу выходить замуж. А что с ними случилось, с этими женщинами?

— Это долгая история, — тихо проговорил дон Элемирио с таинственным видом.

— Молчите. Я не должна была задавать вам этот вопрос. Мне все равно, что с ними произошло.

— Почему вы так говорите?

— Я видела, как вас обрадовала мысль рассказать мне о ваших похождениях. Мне этого достаточно.

— Я все-таки скажу вам…

— Нет. Я ничего не хочу знать. Если скажете хоть слово, я уйду в свою комнату.

— Что на вас нашло?

— Вы неудачно выбрали квартиросъемщицу. Кандидатки, ждавшие в очереди вместе со мной, пришли исключительно из любопытства — им хотелось знать, что сталось с этими женщинами. А я… я просто искала жилье.

— Значит, я правильно выбрал вас.

— В какую порочную игру вы играете? Селите у себя малообеспеченных женщин, обольщаете их, толкаете на недозволенное, а потом наказываете.

— Как вы смеете!

— Не держите меня за дуру. Вы сами показываете темную комнату, в которую нельзя заходить ни под каким видом, говорите, что она не заперта, что это вопрос доверия и что, мол, «если войдете туда, я об этом узнаю и вам не поздоровится». Не говори вы так настойчиво об этой запретной комнате, ни одной из ваших квартиросъемщиц и в голову бы не пришло туда войти. Представляю, с каким садистским удовольствием вы их потом наказывали.

— Это неправда.

— Какая грубая западня! Не знаю, кого я презираю сильней: несчастных, которые в нее попались, или негодяя, ее расставившего.

— Это тест.

— Да по какому праву вы подвергаете людей тестам? Кем вы себя возомнили?

— Я — дон Элемирио Нибаль-и-Милькар, испанский гранд.

— Да бросьте вы! Никого, кроме вас, не впечатляет ваше бахвальство!

— Ошибаетесь. Множество женщин готовы на все, лишь бы носить это имя. Экономический кризис еще повысил престиж аристократии.