Сипстрасси

Геммел Дэвид

А потом отнес к нам домой. Я каждый день кормила олененка, а потом мы сняли лубки и смотрели, как он ходит. И он очень долго жил рядом с нашей хижиной, пока не вырос в красавца оленя. А когда ушел в горы, я думаю, стал там князем над всеми оленями. И с того времени он всегда называл меня Гьен Авур, Лесная Лань.

– Где он теперь?

– Он… ушел очень далеко.

– Но он вернется?

– Нет, Лекки. А теперь спи. Я посижу тут, пока не придет твой отец.

Моргана тихо сидела у жаровни, обхватив колени, и в памяти у нее вставали картины ее юности.

Она любила Кулейна именно так, как Лекки полюбила Галеада, – безыскусной всепоглощающей страстью девочки, за которой приехал ее рыцарь. И теперь она поняла, что не вся вина лежала на Кулейне. Он пожертвовал многими годами, чтобы вырастить ее, и всегда поступал благородно. Но она, едва он приехал в Камулодунум, пустила в ход всевозможные ухищрения, чтобы разбить броню его одиночества. Это она толкнула его предать друга. Однако Кулейн ни разу не упрекнул ее и принял всю вину на себя.

Что он сказал в тот день на Торе? «Крохотный лоскуток вины» у ее ног. Что же, она поднесла лоскуток к лицу и спрятала в сердце.

– Я так жалею, Кулейн, – прошептала она, – так жалею!

Но он мертв и не слышит ее.

Из ее глаз хлынули слезы, смывая горечь долгих лет.

Горойен вошла в тронный зал, сверкая серебряными доспехами. К ее поясу были пристегнуты два коротких меча. Кормак, Мэдлин и британские римляне все встали.

– Я помогу тебе, Кормак, – сказала она. – Вскоре к тебе придет Гильгамеш и скажет, что войско Царицы-Ведьмы готово выступить.

Кормак низко поклонился ей:

– Благодарю тебя, госпожа.

Ничего более не сказав, царица покинула залу, не обернувшись.

– Как ты ее убедил? – спросил Мэдлин.

Кормак пропустил его вопрос мимо ушей.

– Как мы можем быть уверены, что Вотана не будет в Башне? Ты сказал, что воины, ее охраняющие, называются верными. Но как они могут быть верны тому, кого никогда не видят?

– Очень тонко замечено, принц.

– Оставь пустую лесть, – оборвал его Кормак. – Ответь на вопрос.

– Уверены мы быть не можем, но нам известно, что теперь он обитает в мире плоти и очень там занят. Мы все здесь видели оба мира. В каком ты пожелал бы жить, Кормак?

– Я намерен быть с Горойен честным, – сказал Кормак, вновь словно не услышав его вопроса. – А для этого мне надо знать, что ты задумал. Ты был удивительно мне полезен, Мэдлин. Оказался рядом, когда я попал в этот проклятый край… словно поджидал меня.

И эта глупая штука с монетой – ты же знал, что я не мертв.

– Да, – сознался Мэдлин, – ты прав, но я был обязан верностью Утеру, и мой долг – вернуть его в мир живых.

– Не правда. Тут совсем другое, – сказал принц.

Теперь Викторин и остальные британцы слушали их очень внимательно, и Мэдлин все больше нервничал. – Ты желаешь одного, чернокнижник, – вновь обрести свое тело. А это тебе удастся только, если мы завладеем душой Вотана.

– Конечно, я хочу вновь обрести плоть. И кто бы этого не хотел? Разве это превращает меня в предателя?

– Нет. Но если Утер освободится и вернется в мир, он попытается убить Вотана. И ты будешь обречен навеки остаться

здесь. Ведь так?

– Ты воздвигаешь дом из соломы?

– Ты так думаешь? Ты не хотел, чтобы мы шли к Горойен. Ты возражал против нападения на Башню.

– Ради спасения ваших душ!

– Не знаю, не знаю.

Мэдлин встал, его почти белесые глаза скользнули по тем, кто его окружал.

– Я помогал твоим кровным родичам, Кормак, более двухсот лет. Твои намеки постыдны. По-твоему, я слуга Вотана? Когда над Утером нависла опасность, я сумел ненадолго выбраться отсюда и предостеречь его. Вот почему он все еще жив – он успел спрятать Меч Силы.

Я не предатель и никогда им не был.

– Если хочешь пойти с нами, Мэдлин, убеди меня в этом.

– Ты прав. Я знал, что ты не был мертв. Порой мне удается взломать Пустоту и заглянуть в мир плоти.

Я видел, как ты пал в лесу среди Каледонских гор, и видел, как дюжий мужчина, бывший с тобой, унес тебя в хижину и положил на постель. На тебе был Сипстрасси, и твой товарищ, сам того не зная, привел в действие его силу. Он велел ему поддерживать твою жизнь. Она поддерживалась и поддерживается. Но я знал, что ты на грани смерти, и отправился к Вратам ждать тебя. И да, я хочу вернуться в мир плоти, но ради этого я не принес бы в жертву жизнь Утера. Больше мне сказать нечего.

Кормак обернулся к Викторину.

– Ты знаешь его, и решать тебе.

Викторин заколебался, глядя Мэдлину в глаза.

– Он всегда вел свою игру, но он не солгал, когда сказал, что предательства в нем нет. Я полагаю, нам следует взять его с собой.

– Хорошо, – сказал Кормак, – но не спускай с него глаз.

Дверь открылась, и вошел Гильгамеш, с ног до головы одетый в черные и серебряные доспехи. Темный шлем вновь скрывал его лицо. Он направился к Кормаку, и когда их взгляды скрестились, Кормак ощутил его ненависть, как удар наотмашь.

– Войско собрано, и мы готовы выступить.

Кормак улыбнулся.

– Тебе все это не по вкусу, верно?

– Что мне по вкусу, значения не имеет. Следуй за мной.

Он повернулся на пятке и вышел из залы.

Перед входом в гору собралась огромная орда людей и теней чудовищ – красноглазых, с острыми клыками, с кожаными крыльями. И люди в чешуе с землистыми лицами и жестокими глазами.

– Матерь Митры! – прошептал Викторин. – И это – наши союзники?

В середине скопища стояла Горойен, окруженная десятком огромных псов с огненными глазами.

– Иди же, принц Кормак, – позвала она. – Выступи в поход с Афиной, богиней войны!

17

Башня высилась над плоской равниной Пустоты, как черная гробница. Грозная крепость с одной башней, четырьмя зубчатыми парапетами и воротами в форме пасти демона, обрамленными клыками из темного железа.

Перед ней бродили огромные псы, некоторые величиной с низкорослую лошадь, но никаких следов войска Молека видно не было.

– Не нравятся мне эти ворота, – сказал Викторин, стоя рядом с Кормаком в гуще орды теней.