Сирин

Гофман Ксения

Дарьяна не знала, на счастье или на беду, на ее пути выросла эта деревня.

“Но крыша над головой всегда лучше, чем открытое поле в пургу.”

– Чай попили, можно и за дела браться. Дом отскрести надобно. После и баньку истопим, вон ты какая чумазая. Да и я не лучше, – осмотрел свои пыльные штаны домовой.

Дарьяна засучила рукава и принялась оттирать от налипшей пыли деревянные полки и лавки, выметать старательно развешанный пауками многолетний узор и выбивать коврики с покрывалами.

– Деда, а другие домовые здесь жили?

–

А как жеж! В каждом доме! – домовой вычищал золу из печи. – Банники тоже водились. Ну, про лешего я уже говорил. На реку русалки заглядывали, а на вязи болотник с полвека назад поселился. Сам не видел, я в лес не ходок, от хозяев слышал. Мы с лешим не враждуем, у каждого свое хозяйство. Я к нему в лес не суюсь. Он в деревню не лезет. Посмотреть бы надо, как он там? – глубоко задумался Фуха.

– А река далеко? – Дарьяна выглянула в вымытое окно и отпустила силу, как она делала много раз прежде, желая ощутить бегущую воду. Но та не откликнулась.

– Тепло, хорошо, – довольно прищурился домовой, почувствовав теплый дар. – За лесом речка. Шумная, что по ночам журчанье услышать можно. Ее из-за того Горланкой прозвали. А такая холоднючая бежит, что кости стынут. На распутье за лесами в Студенку впадает, а та в сами горы уходит.

– А моя Лагузка теплая в погожий летний день, точно молоко, а бугристая и шустрая, точно гусеница, – вспоминала родную речку Дарьяна.

– Не слыхивал о такой, но, видно, добрая река, раз с такой теплотой отзываешься, – домовой положил маленькую ладошку поверх руки девушки и уставился в окошко.

– Два дня пути отсюда, – Дарьяна всматривалась в пейзаж за окном, точно старалась увидеть сквозь густой лес свою избу. – Скоро будет год, как бабушка умерла. Я за нее ночами деревенским помогала, ведьмой притворяясь, а днем у Баяна работала. А потом приехал хозяйский сын. Чтоб его! – придержала ругательства Дарьяна. – Сначала подарки предлагал, потом замуж позвал, а я отказалась. А мысли у него, деда, точно солома в матрасе: сколько не трамбуй, все наружу лезут и колются. Пошел он за мной до реки, а я не заметила. Веселая с праздника шла. Мысли легкие да не острожные несла. Обернулась птицей, искупалась, а он тут как тут. “Всем расскажу или сам убью, если не уйдешь” его слова. Так я здесь и оказалась.

– Не горюй, девонька, образуется все. Не всегда сирин предвестницей беды была и не всегда будет. Мир меняется, и поверья вместе с ним. Не печалиться указывать тебе не буду, а вот зла держать не советую. Ни к чему хорошему оно людей еще не приводило. У тебя своя дорога, светлая да теплая, как твоя сила. По ней и иди. Дар свой не прячь глубоко, заснет, ни ему, ни тебе лучше не будет.

Домовой похлопал девушку по руке и пошел топить баню. Дарьяна задумалась над словами нечистика, понимая, что правда в них есть. Чем дольше прячет она силу, тем ей хуже, словно мир теряет свой цвет, аромат, а звуки становятся тише.

Жаркая баня была истоплена, все чисто вымыты и румяные сидели у горящей печи, потягивая ароматный взвар. Уж чего, а сухих ягод

и трав у прежних хозяев хватало. Дарьяна отыскала в сундуках одежу на себя и домового и, постирав, развесила сохнуть на веревке, натянутой с одного угла в другой.

Ночь опустилась, и девушке снова стало не по себе. Она проверила полынные мешочки на подоконнике и подсыпала полоску соли у порога.

Домовой ушел дремать в свой угол, а Дарьяна, завернувшись в толстое одеяло, не могла уснуть. Она прислушивалась к звукам снаружи и вздрагивала от каждого стука. Вот ветер снова подхватил ржавое ведро и понес через весь двор, а вот скрипнула калитка, точно пропуская незваного гостя.

– Отчего не спиться тебе, девонька? – выглянул из-за печи Фуха.

Дарьяна пожала плечами, не желая давать словесную силу тревогам. С улицы донесся слабый звон колокольчиков.

– Что это, деда? – испуганно поднялась с лавки девушка.

Домовой тоже встревожился, выскочил из-за печи и принялся рыться в сундуках.

– Не хорошо это, – бурча, искал нужную вещицу в ворохе Фуха. – Нашел!

Позвякивая находкой, нечистик помчался к двери.

Дарьяна разглядела кучу мелких цветных осколков, нанизанных на нити разной длины.

–А ну повешай скорее над косяком, а то мне самому не достать, – указал домовой на ржавый гвоздь, вбитый в деревяшку, куда обычно в Лозовцах вешали подкову.

Дарьяна послушно выполнила указание. Стеколки, ударяясь друг об друга, весело забрякали.

Звон с улицы не прекратился. То приближаясь, то снова удаляясь, он пробирался в самое сердце, поднимая наверх тревогу и страх.

– Это оберег, – указал домовой на затейливые висюльки.

На неровных стеколках были вырезаны витиеватые знаки.

– В каждом доме такой есть, – домовой прислушался к повторяющемуся звону. – Был. Они дом от нечисти берегли, хозяев сон стерегли.

– А там, на улице, что звенит? – ветер доносил слабые, брякающие звуки, такие же как от их оберега, только тревожнее и тише.

– Это тоже оберег. Только не в доме, – задумчиво поджал губы домовой.

– Но кто же им звенит? – девушка видела, как волоски на ее руках становятся дыбом.

– Может ветер подхватил, да носит по двору. Может птица какая запуталась, – пытался найти причины то удаляющемуся, то приближающемуся звуку Фуха. – Ветер играет с нашими мыслями. Ложись спать, девонька. Я посижу. Мы домовые спим мало.

Не видела птиц и зверья близ деревни Дарьяна, не слышала песни сверчка или уханье совы. Хоть бы квакушка какая голос подала, а нет же, тишина. И даже шума Горланки, которую можно услышать в тихую ночь, как уверял Фуха, не было.

Дарьяна, лежа на широкой лавке, наблюдала, как домовой, занимая руки работой, пытается скрыть свое беспокойство. То на стекляшках знаки переберет, то муку примется просеивать. Травы на полках дед уже все перебрал.

К полуночи звон прекратился, и Дарьяна, гадая, на беду или спасение ей попалась эта деревня, провалилась в тревожный сон.