Сирота
Шрифт:
Алексей Ерофеевич начал спускаться по трапу. Дыхание у Лешки перехватило, он посмотрел еще раз на палубу и пошел следом. Сзади заскулил Черныш.
— Не свисти! — услышал Лешка голос капитана.
Черныш, поставив лапы на планшир, выглядывал через борт. Рядом стоял капитан. Увидев, что Лешка оглянулся, он помахал ему рукой.
Лешка ответил и отвернулся, чтобы не заскулить, как Черныш.
Они миновали вагоны, холмы серо-черной руды на молу, какие-то здания, вахтера в воротах порта и пошли по пыльной мостовой вдоль высокого цементного забора, ограждающего порт,
Отчаянно звеня и дребезжа, подошел маленький вагон трамвая.
Мальчишки с воплями бросились к нему, но в вагон не полезли, а облепили его снаружи. Переполненный трамвай тронулся, мальчишки уцепились за открытые рамы окон, поручни у окошек и, свисая гроздьями по обе стороны вагона, поехали тоже. Лешка им позавидовал — в вагоне было тесно и жарко. Один из рыболовов, висевший прямо под окном, возле которого стоял Лешка, заметил его расстроенное лицо и передразнил:
наморщил лоб и развесил губы, словно собираясь зареветь. Лешка показал ему кулак и отвернулся.
Трамвай, дребезжа и позванивая, бежал по бесконечной улице, подолгу ожидая на разъездах встречного вагона. На взгорье мелькали в зелени большие красивые дома. Справа, сливаясь с таким же необъятным небом, сверкало море. По всему берегу, пологому и ровному, рябили пестро раскрашенные теневые грибки, лежали, сидели на песке купальщики.
Дома и сады скрыли берег, но море продолжало сверкать за ними и над ними, словно полог охватывая Слободку. Все дома казались Лешке одинаковыми. Они были приземистые, побеленные припылившейся известью; возле них стояли кирпичные или глиняные заборы, а ворота или калитки были почти сплошь железные, крашенные зеленой краской. Дома были крыты черепицей, и казалось, что до оранжево-красного цвета ее раскалило июньское солнце — такая знойная духота висела над улицей.
Трамвай миновал вокзал, остановился на широкой площади рыбачьей гавани. Порыв ветра вместе с цветами белой акации бросил в вагон ее сладкий аромат, острые запахи копченой рыбы, окалины и моря. В отдалении высились буро-красные башни, опутанные фермами, трубами, над ними плыло багрово-рыжее облако не то дыма, не то пыли. Рядом, извиваясь, тянулись в небо огненные языки.
— Там пожар? — встревоженно спросил Лешка.
— Нет, — ответил Алексей Ерофеевич. — Это домны. Давай пробираться вперед, нам скоро выходить.
Трамвай со скрежетом пополз на гору, миновал шумную толчею базара, где снова открылись домны и строй высоких кирпичных труб, и, поднявшись по обсаженной акацией и кленом улице, остановился возле сквера. Алексей Ерофеевич, сойдя, спросил у милиционера, как пройти в гороно. Оно оказалось близко — на параллельной улице, в небольшом доме. Алексей Ерофеевич прочитал таблички на дверях, постучал в одну из дверей и, пропустив Лешку вперед, вошел. За столом сидела молодая худенькая женщина в темно-красном платье и говорила по телефону. Она указала им на стулья и, пристукивая
— Слушаю вас.
Алексей Ерофеевич назвал себя и сказал, что он просит устроить этого мальчика, Алексея Горбачева, в какой-нибудь детский дом.
Заведующая развела руки и опять опустила их, потом, помолчав, спросила:
— Документы есть?
Алексей Ерофеевич достал и протянул ей.
— Да нет, зачем мне ваши! На мальчика документы…
— Какие могут быть документы? Мы подобрали его в Батуми…
Алексей, выйди в ту комнату, подожди.
Комната была маленькая, заставленная столами. Проходящие задевали.
Лешку то локтем, то папкой. Можно было спокойно выйти, свернуть за угол… Лешка не уходил. Не примут — ему же лучше! Алексей Ерофеевич его не бросит, а раз его некуда девать, может, возьмет с собой… Он терпеливо ждал, а за дверью всё говорили и говорили, и Лешка удивлялся: за двое суток на теплоходе Алексей Ерофеевич не произнес столько слов, сколько теперь сразу, подряд.
Дверь открылась, и заведующая, оказавшаяся очень высокой, громко сказала:
— Русакова еще не ушла? Посмотрите, пожалуйста, в методотделе и попросите зайти ко мне.
Она закрыла дверь. Потом мимо Лешки в кабинет прошла невысокая полная стриженая женщина. Дверь осталась полуоткрытой, и Лешка услышал ее удивленный голос:
— Да куда я возьму, Ольга Васильевна? Вы же знаете — у меня все переполнено!
Невнятный голос заведующей что-то ответил, и Русакова устало сказала:
— Хорошо. Где этот мальчик?
Алексей Ерофеевич позвал Лешку.
— Подойди ближе, Горбачев, — сказала заведующая. — Пойдешь с Людмилой Сергеевной в детский дом и будешь там жить. Документы твои мы разыщем. Будешь вести себя хорошо?
Она подождала ответа, но Лешка смотрел в сторону, на телефон, и молчал.
— Пойдем, мальчик, — сказала Людмила Сергеевна и пошла к выходу.
Алексей Ерофеевич поблагодарил заведующую и вышел вслед за Лешкой. Молча они дошли до угла. Здесь Алексей Ерофеевич остановился:
— Ну, тезка, давай попрощаемся, мне пора на теплоход. Да перестань ты в землю смотреть! — Он легонько приподнял за подбородок насупленное Лешкино лицо. — Учись, работай. Становись человеком. Чтобы люди тебя уважали… — Алексей Ерофеевич улыбнулся: сейчас он повторял.
Лешке слова, которые когда-то говорил ему отец. — Придет снова "Гастелло" сюда — свидимся, а нет — я тебе пришлю адрес, и ты будешь нам писать о своих делах. Идет?
— Ладно, — с трудом выдавил Лешка.
Алексей Ерофеевич записал адрес детдома, попрощался с Людмилой.
Сергеевной и сжал обеими руками Лешкины плечи:
— Будь здоров!
— До свиданья, — сказал Лешка; губы его дрогнули.
Он понимал, что слова эти пустые: свиданье будет неведомо когда, да и будет ли еще?..