Сироты
Шрифт:
— Это учительница и сказала. Мол, так вот нам, американцам, и надо за наше отношение к развивающимся странам. Тогда-то я ей и врезал.
Судья усмехнулся.
— Сам бы за такое врезал. Нет, снаряды прилетели из космоса. С Юпитера. Вот, ждем еще. — Старик поперхнулся и покачал головой. — Двадцать миллионов погибло.
Он снял очки и смахнул слезу.
Двадцать миллионов? Я-то думал всего об одной жертве, но на глаза все равно навернулись слезы.
Его лицо смягчилось.
— Сынок, твои беды сейчас — капля в море. Однако наша задача в них разобраться. — Он вцепился в папку с моими документами, как в спасательный круг, вздохнул
Стены поплыли у меня перед глазами.
— То есть наш дом больше не наш?
— Все ваши вещи из него вывезли; можешь забрать их, когда захочешь. Родственники, у кого жить, есть?
У мамы была двоюродная тетка. Каждое Рождество она присылала нам письма, по старинке, на бумаге, которые неизменно кончались фразой «В щеки целую — в одну и другую» и, в скобках, припиской «Ха-ха». Последнее письмо пришло из дома престарелых. Я покачал головой.
Судья по-медвежьи повернулся, обхватил здоровенной ручищей заколотый у локтя рукав другой руки и сверкнул глазами.
— Знаешь, где я потерял руку?
Я замер. Здесь? Избивая провинившихся сопляков? Потом до меня дошло, что вопрос риторический. Я расслабился.
— Нет, сэр.
— Во второй Афганской войне. Армия учит дисциплине и направляет гнев в нужное русло. Суд волен снять с тебя обвинение. А война идет за правое дело. Ты не думаешь записаться?
Он откинулся в кресле и провел пальцем по пресс-папье. Это была какая-то здоровенная пуля, но мне было плевать — хоть зуб динозавра. Вот уже много лет как армия, особенно сухопутные войска, превратилась во что-то вроде сантехников. Нужные, неприятные и незаметные. Вряд ли нас, гражданских, можно за это винить. Страх перед террористами сменился апатией: народ хотел новых голографов, дешевых авиабилетов и покоя. В борьбе хлеба с винтовкой побеждает хлеб, желательно с маслом. Армия? Чур меня!
— Что скажешь, Джейсон?
Я прищурился. Зачем ему культя — в наше-то время органических протезов? Привлекать добровольцев или отпугивать?
— Я не хочу в тюрьму.
— В армию, значит, тоже. Что, больше буянить не будешь?
— Не знаю. Вроде сейчас никого бить не хочу.
Либо я был загружен «Прозаком» (или что они там мне еще надавали), либо просто отупел от его слов.
Он кивнул.
— В деле написано, что раньше ты ни в какие приключения не ввязывался. Это так?
Видимо, под приключениями он понимал грабеж с разбоем или что-то наподобие, а не нашу с Мецгером выходку в школьной столовой. Я утвердительно кивнул.
— Вот что. На этот раз я тебя отпущу. Великоват ты уже для приемной семьи, но я подправлю кое-что в датах, и тебе что-нибудь подыщут. Хоть крыша над головой будет.
Я пожал плечами, пока судья писал что-то в моих бумагах. Потом оннажал на звонок, вернулся пристав и выпроводил меня из кабинета. У дверей я услышал слова судьи: «Удачи тебе, Джейсон. Ступай с богом и не попадайся больше мне на глаза».
Три недели спустя я попался на глаза судье Марчу. На сей раз уже без задушевных бесед. Под громкое «Встать, суд идет!» судья в черной мантии прошествовал в зал заседаний. Он сел между двумя государственными флагами
Я отвернулся и посмотрел в окно, на голые деревья. Всего несколько недель назад дневное небо было голубым, а ночное — черным. Теперь же снаряды подняли в воздух столько пыли, что день и ночь различались лишь оттенками серого. Говорили, дождей и урожая теперь может не быть долгие годы. Народ запасался брокколи.
Кто-то объявил нам войну; кто-то, совершенно незнакомый, по непонятным причинам хочет нас убить — и нам остается только задержать конец света. И соблюдать дурацкие правила приличия.
— Вы разбили бейсбольной битой окно в доме вашей приемной семьи, мистер Уондер? И оказали сопротивление при аресте?
«Мистер Уондер»? Куда подевался Джейсон, закадычный друг судьи Марча?
— Мир — дерьмо.
— Не большее, чем камера в Каньон-сити, мистер Уондер.
Во рту вдруг пересохло.
Позади меня хлопнула дверь, и я обернулся на звук. В зал суда вошел военный в новенькой, выглаженной зеленой форме и замер у двери. Его голова и подбородок были так чисто выбриты, что сияли синевой. Под мышкой он держал призывные документы.
Судья Марч взирал на нас сверху.
— Тебе выбирать, сынок.
3
Минут пять судья Марч внушал, что если я, записавшись, потом сбегу из армии, он мне яйца оторвет.
Позднее мы с сержантом сидели на скамейке в провонявшем хлоркой коридоре. Он говорил громко, заглушая скулеж скованных наркоманов, отражавшийся от блевотно-розовых стен.
— Подпишись здесь, здесь и здесь. Потом обсудим выбор войск.
Войск-шмойск. Мой выбор — чтобы судья Марч не засадил меня в одну камеру с насильниками и убийцами и не выбросил ключи в окно. Я расписался где надо, потом внимательнее взглянул на форму сержанта. Ленточки, серебряные эмблемы. А что, очень даже неплохо смотрится.
Я указал ручкой на его значок, длинный, узкий и голубой, с древним мушкетом посередине.
— А это что?
— Это показывает, чего ты стоишь. Значок боевого пехотинца. Значит, что ты побывал в деле.
— Его лишь в пехоте дают?
Он покачал головой.
— Его дают тем, кто сражался. Правда, настоящее сражение увидишь только в пехоте.
— Там разве не маршируют день и ночь?
— Все маршируют. А пехота еще и работает. Это мои войска. «Царица полей».
Он действительно классно смотрелся со своим беретом, продетым под погон. А если в армии нет сексо-дискотечных войск, мне решительно плевать, куда записываться — все солдаты для меня цвета хаки. Да и к походам нам, колорадцам, не привыкать. Я поставил галочку в графе «пехота», и «царица полей» вместе с сержантом радостно приняли нового родственника. Радость, правда, продолжалась не дольше, чем потребовалось сержанту на то, чтобы вырвать из блокнота и сложить желтые листочки с моими подписями.
Бить баклуши оставалось месяц. Мне с трудом подыскали приемную семью: единственными, кто согласился меня взять, были некие Райаны. Мистер Райан часами сидел в саду со своими деревьями. Он посадил их на смене веков, и деревья высохли и состарились вместе с ним. Их листья осыпались, когда пыль заволокла небо.
Каждым воскресным утром миссис Райан уходила в церковь, стуча по дорожке высокими каблуками, а мистер Райан приклеивался к спортивному каналу. Самая обыкновенная семья.
Миссис Райан протянула мне старомодную пластмассовую миску.