Системный Друид

Дым валил такой густой, что я перестал видеть собственные руки.

Тайга горела третьи сутки. Сухой злой ветер гнал огненный фронт со скоростью бегущего человека, пожирая гектар за гектаром. Я слышал, как трещат вековые кедры, как лопается кора, как с глухим уханьем падают стволы, простоявшие здесь сотни лет. Жар накатывал волнами, сушил глаза, забивался в лёгкие вместе с пеплом и гарью.

Рация на поясе хрипела голосом Михалыча:

—

Соколов! Борт уходит через семь минут, Витя, слышишь? Семь минут!

Я слышал. И продолжал ползти вперёд, потому что в двадцати метрах от меня, в яме-ловушке, бился манул. Самка, судя по размерам. Редкий зверь, занесённый во все Красные книги, какие только существуют. Браконьерская петля захлестнула заднюю лапу, и кошка рвалась так отчаянно, что уже содрала шкуру до мяса.

— Виктор, твою мать! Ты меня слышишь?!

— Слышу, — прохрипел я в микрофон. — Две минуты.

— Каких две минуты?! Огонь в трёхстах метрах! Уходи оттуда!

Я отключил рацию. Лишний шум мешал сосредоточиться. Пятьдесят шесть лет, из них тридцать два в заповедниках, и одно правило я усвоил накрепко: паника убивает быстрее огня. Страх отнимает секунды, а секунды в такие моменты дороже золота.

Добравшись до ямы я упал на живот у края. Самка манула прижалась к земле, глаза горели жёлтым огнём ужаса и ярости. Она шипела, скалила мелкие острые зубы, но я видел, как дрожат её лапы, видел кровь, чёрную от грязи, пропитавшую землю вокруг.

— Тихо, девочка, — сказал я ровным голосом, хотя горло драло так, будто я глотал наждачную бумагу. — Тихо. Я не враг.

Петля была стальной, с замком-фиксатором. Браконьерская, сразу видно. Кто-то охотился здесь до пожара и даже не потрудился снять ловушки перед эвакуацией. Я достал из кармана разгрузки кусачки, и спустился в яму, чувствуя, как осыпается под ногами сухая земля.

Манул бросилась на меня. Когти распороли рукав, оставили три глубокие борозды на предплечье. Я прижал руку к груди и подождал, пока кошка отпрянет. Она была напугана, ранена и попросту защищалась.

— Всё хорошо. Сейчас.

Схватив петлю у самого замка, я перекусил её кусачками. Сталь поддалась со скрежетом. Манул дёрнулась, почувствовав свободу, и я успел отпрянуть прежде, чем она полоснула меня по лицу. Кошка взлетела по стенке ямы одним прыжком, мелькнула серо-рыжим пятном и исчезла в дыму.

Я позволил себе улыбнуться. Ещё одна спасённая жизнь посреди этого ада.

Потом я и сам попытался выбраться из ямы, но вдруг понял, что не могу.

Левая нога подломилась в самый неподходящий момент, когда я ступил на край. Острая ослепляющая боль прошила бедро. Я упал обратно, ударился плечом о корень. В голове зазвенело. Посмотрел вниз и увидел, что штанина набухла от крови, ткань прилипла к телу, а из-под неё торчит белый обломок кости.

Я даже не почувствовал, когда сломал ногу. Это все проклятый адреналин, который держал меня на ногах последние два часа. Сыграл со мной злую шутку, паскуда. Должно

быть, это случилось, когда я падал на склоне, продираясь сквозь завалы, или когда перепрыгивал через горящее бревно. Я не помнил, и это было неважно.

Важно было то, что выбраться отсюда своими силами я уже не смогу.

Я нащупал рацию, включил.

— Михалыч.

— Соколов! Ты где?! Мы взлетаем!

— Я в яме, — сказал я спокойно. — К северу от точки сбора. Нога сломана. Открытый перелом.

Тяжёлая долгая пауза в эфире.

— Мы… мы сейчас…

— Не успеете, — перебил я. — Огонь уже здесь. Я вижу верхушки деревьев, они горят. Минуты две, может, три.

— Виктор…

— Уводи людей.

Я отключил рацию и откинулся на спину. Небо над головой было багровым от зарева, тяжелый и удушающий дым стелился низко. Жар нарастал. Я слышал рёв огня, и где-то в глубине души почувствовал странное спокойствие.

Пятьдесят шесть лет. В целом-то неплохой срок. Я видел места, которые большинство людей не увидят никогда. Спас больше животных, чем мог сосчитать. Три раза женился, три раза разводился, потому что какая женщина вытерпит мужика, который срывается в тайгу при первом же сигнале о браконьерах. Детей не оставил, но оставил учеников, и некоторые из них станут лучше меня.

Огонь подбирался ближе. Первые искры посыпались в яму, одна упала на рукав, прожгла ткань. Я стряхнул её машинально. Дышать становилось всё труднее, лёгкие горели изнутри, перед глазами плыли чёрные пятна.

Я подумал о мануле. О том, как она мелькнула тенью и исчезла. Может, успеет уйти. Может, найдёт безопасное место, переждёт, выживет. Принесёт котят следующей весной. Если так, значит, всё было не зря.

Огненная стена обрушилась на яму сверху. Я успел почувствовать жар, опаливший кожу, и потом всё исчезло.

Дым остался, но другой, незнакомый, с примесью чего-то горьковатого и травянистого. Пахло сожжённой полынью вперемешку с можжевельником. Запах въедался в ноздри, оседал на языке.

Потом пришло ощущение тела, странное и неправильное. Я словно надел костюм на размер меньше, и каждое движение давалось с трудом. Конечности были там, где положено, но пропорции сбились. Руки лежали вдоль тела, но казались слишком длинными и слишком тонкими. Грудная клетка поднималась и опускалась в такт дыханию, но дыхание было мелким, поверхностным, словно лёгкие уменьшились вдвое.

Я попытался открыть глаза. Веки не слушались, будто на них положили свинцовые грузы. В горле першило, сухо и больно, каждый вдох отдавался царапаньем.

Где-то рядом скрипнуло дерево. Потрескивал огонь, тихо, домашним уютным треском, а не рёвом лесного пожара. Я услышал тяжёлые уверенные шаги человека, который точно знает, куда идёт.

Низкий хриплый голос произнёс одно слово с интонацией приказа. Слова были незнакомыми, но смысл я уловил сразу, будто знал этот язык с рождения.