Скала

Мэй Питер

Фин почувствовал, как страх сжимает ему сердце холодными длинными пальцами; дыхание стало быстрым и неглубоким.

— Что я должен помнить?

И Гигс ответил:

— Я так и не понял тогда, в чем причина: может, в сотрясении мозга… А может, это что-то более глубокое, психологическое. Но так или иначе, ты все забыл.

Страх затопил Фина, заполнил его до краев. Было ощущение, как будто вскрывают старую рану, чтобы достать оттуда осколок шрапнели. Хотелось крикнуть, чтобы Гигс замолчал. Это было невыносимо. Он просто не хотел ничего вспоминать! Но Гигс потер небритый подбородок и продолжил:

— Когда я пришел навестить тебя в больнице, я решил, что ты притворяешься. Теперь я уверен, что ты и правда

ничего не помнишь. Может, это хорошо, а может, плохо — решать тебе.

— Бога ради, Гигс, о чем речь?

У Фина затряслись руки, он чуть не расплескал чай. В воздухе повисло предчувствие чего-то ужасного.

— Помнишь тот вечер, когда я нашел тебя пьяным у дороги? Ты сказал тогда, что не хочешь плыть на Скерр. — Фин молча кивнул. — Ты не помнишь причину?

— Я боялся, вот и все.

— Да, боялся. Но не Скерра. Когда я отвез тебя на ферму, ты рассказал мне… Это причиняло тебе невыносимую боль. Ты сидел у меня перед камином и ревел, как ребенок. Я никогда не видел, чтобы взрослый мужчина так плакал — от страха и унижения.

Фин смотрел на Гигса, разинув рот от удивления. Речь наверняка о ком-то другом! Он просто был пьян, но не плакал. А Гигс по очереди заглянул в лица всех, кто сидел вокруг огня:

— Кто-то из вас в тот год был на Скерре, так что знает, о чем я говорю. А для тех, кто не был, я повторю то, что сказал тогда. Что бы ни случилось на Скале, что бы ни произошло между нами, это останется здесь. Мы все будем помнить, но никто ничего никому не скажет. А если кто-то из присутствующих расскажет что-то хоть одной живой душе, он будет отвечать передо мной, а потом перед Создателем.

И никто не усомнился в том, что так и будет.

Огонь пожирал торф, и тени сидящих мужчин танцевали на стенах, как молчаливые свидетели ритуала клятвы. За кругом света стояла плотная, осязаемая темнота. Все присутствующие повернулись к Фину. Лицо его было бескровным, как выбеленная временем и непогодой кость.

— Он был сам дьявол, — произнес Гигс.

Фин нахмурился:

— Кто?

— Макиннес. Отец Артэра. Он делал с вами ужасные вещи в своем кабинете, за закрытой дверью. Все те годы, что помогал вам с учебой, — Гигс помолчал, набрал в грудь воздуха. Тишина забивала горло, не давала дышать. — Ты рассказал мне об этом в тот вечер, Фин. Вы с Артэром никогда это не обсуждали, никогда даже не упоминали. Но каждый знал, что происходит, от чего страдаете вы оба. Молчание объединяло вас. Вот почему ты был так счастлив тем летом: все закончилось. Ты покидал остров и мог больше никогда не встречаться с Макиннесом. Кошмар закончился навсегда. Ты никогда никому ничего не рассказывал: вынести стыд и унижение от того, что он с вами делал, было невозможно. Но ты собрался уезжать и мог оставить все это позади.

— А потом он сказал нам, что мы плывем на Скерр… — едва смог прошептать Фин.

Лицо Гигса было мрачным, тени подчеркивали его морщины.

— Ты думал, что все позади, и тут узнал, что придется провести с ним две недели на Скале. Бок о бок с человеком, который испортил твое детство! Бог свидетель, мы живем здесь как сельди в бочке. Может, он бы тебя и не тронул, но все равно был бы рядом круглые сутки. Для тебя это было немыслимо. Я прекрасно понимал тебя тогда и понимаю сейчас.

Веки Фина были опущены, и в то же время он впервые за восемнадцать лет смотрел на мир открытыми глазами. Всю взрослую жизнь его преследовало чувство, будто что-то находится рядом, на периферии зрения, но он никак не может это разглядеть. Теперь это чувство исчезло. Откровение Гигса принесло физическую боль: все мышцы Фина свело от напряжения. Как он мог все это забыть? Теперь вернувшиеся воспоминания переполняли его — так человек после пробуждения ясно помнит приснившийся ему кошмар. Пустота внутри заполнялась, под закрытыми веками прыгали

картинки, как в старом, плохо снятом семейном фильме. Он чувствовал запах пыли от книг в кабинете мистера Макиннеса, вонь застарелого табачного дыма и алкоголя в его горячем дыхании у себя на лице. Чувствовал прикосновение его сухих, холодных рук, и от этого даже сейчас шли мурашки по коже. Фин вспомнил странного человека с непомерно длинными ногами, который все время вторгался в его сны после смерти Робби, как предвестник возвращения памяти. Этот человек молча стоял в углу его кабинета, наклонив голову, чтобы не задеть потолок, длинные руки торчали из рукавов куртки. И вот сейчас Фин наконец узнал его. Это был мистер Макиннес, с его отросшими седыми волосами и мертвым, затравленным взглядом. Как он не увидел этого раньше?..

Фин открыл глаза. По щекам бежали слезы, обжигая, как кислота. Он с трудом встал на ноги, добрел до двери, откинул брезент, и его вывернуло наизнанку. Он упал на колени; желудочные спазмы продолжались, пока он не начал задыхаться. Тогда его аккуратно подняли, помогли вернуться к очагу и накинули на плечи одеяло. Фина трясло, как в лихорадке, на лбу выступил пот.

Раздался голос Гигса:

— Я не знаю, сколько ты успел вспомнить. В тот вечер, когда ты мне все рассказал, я так рассердился, что захотел убить его. Как человек мог делать такое с детьми? С собственным сыном?.. — он резко втянул воздух: — Потом я решил пойти в полицию, выдвинуть против него обвинение. Но ты умолял меня этого не делать. Ты не хотел, чтобы хоть что-то стало известно. Тогда я понял, что как-то с этим разобраться можно только здесь, на Скерре. Между нами. Так, чтобы больше никто никогда не узнал.

Фин кивнул: остальное он вспомнил сам. Теперь он ясно видел все, как будто это случилось вчера, а не много лет назад. В первый вечер на Скале мужчины собрались вокруг очага. Гигс читал вслух Библию, а после отложил ее и, ко всеобщему изумлению, прямо обвинил отца Артэра в преступлениях. Тишина, потом отрицание… Гигс рвал и метал, он прочел пламенную речь, как адвокат в Верховном суде. Благодаря его божественной ярости, а также точной информации, взятой из рассказа Фина, мистер Макиннес сдался. И тут-то, под действием страха и стыда, признания полились из него, как гной. Он не мог объяснить, почему он это делал. Он не хотел, чтобы так получилось. Ему очень стыдно. Это никогда не повторится. Он постарается сделать все, что сможет, для обоих мальчиков.

А еще Фин помнил, как Артэр смотрел на него поверх огня. Ведь он причинил другу боль, предал его, нарушил их обет молчания. Разрушил то единственное, что позволяло семье Макиннесов существовать, — отрицание. Только теперь Фин понял, что мать Артэра, наверное, все знала, но старалась об этом не думать.

Гигс оглядел всех, кто собрался у очага. В их глазах плескалось отражение пламени, а может быть, это был ужас.

— Мы судили его в тот вечер, — сказал он. — Были судом присяжных. Мы решили, что он виновен, и изгнали его из этого дома. Все две недели, что мы были здесь, Макиннес должен был жить на голых скалах. Мы оставляли ему еду у каменных пирамид и обещали забрать с собой, когда будем возвращаться. Но он уже не мог вернуться на Скерр и не имел права даже коснуться кого-то из вас.

Фин наконец понял, почему мистера Макиннеса не было в его воспоминаниях о Скале. Сейчас он видел, словно наяву, как отец Артэра, сутулый, сгорбленный от стыда, карабкается вверх из пещер, чтобы забрать пищу от каменных пирамид. Гигс никогда об этом не говорил, но он наверняка заметил враждебность Артэра после признания Фина. Поэтому он всегда разводил их по разным группам.

Полицейский взглянул в лицо Гигса, освещенное пламенем из очага.

— В тот день, когда я упал с утеса… Когда мистер Макиннес завязал на мне канат… Он же не просто упал, правда?