Скажите 'Раз' !
Шрифт:
Участились случаи самоубийств - странно.
А Черный носился по городу, бедно одетый, худой, всегда окруженный толпой жадных и добрых, несмелых и трусливых, храбрых и подлых, благородных и так себе, обманутых и обманщиков - каждый искал у него защиты от того, что когда-то произошло или еще только должно случиться.
Однажды в дом, где он ночевал, пришла женщина и предложила свою любовь. Ему вообще не давали покоя. Похоже, он и не спал никогда. Похоже, он и вообще-то человеком не был, он... все это очень странно, если вдуматься.
Это была ночь, сентябрь, первый этаж, под окном
Как только женщина вошла, Черный пробормотал:
– Фрагменты, фрагменты...
Он иногда совершенно не заботился о том, чтобы его слова были поняты. Это была его слабость как оратора, она принесла ему незаслуженную славу провидца.
А женщине он сказал:
– Вы первая, кому моя внешность понравилась сама по себе. Дурной вкус, наверное.
Женщина была почти невменяема.
– Люблю. Хочу быть рядом.
Он отказался, конечно.
– Мне нельзя.
А она все тянула свое, ничего другого ни слышать, ни говорить не могла. Солидная женщина, ни много ни мало сорок лет, сухая кожа, двое детей, старшему скоро в армию, даже удивительно, что пришла она так, с бухты-барахты, не думая, не рассчитывая, ну казалось бы, с чего?
А Черный неожиданно для себя вдруг почувствовал, что именно этого ему не хватало, и сказал:
– Этого только мне не хватало.
Он стал говорить себе - это жалость, ей плохо, ей просто на- до помочь, ее надо попытаться понять. И пристально посмотрел на нее.
– Не понимаю. Устал. Все мешается. Подождите. Хотите стать посвященной?
Женщина утвердительно сглотнула.
– Словами, словами, пожалуйста. Мысли потом. Хотите? Нет?
– Да.
– Так. Вслушивайтесь в меня. Сильнее, пожалуйста.
(Тысячи, миллионы людей считали его дешевым шарлатаном, презирали его, высмеивали его сентенции. Неохристос, подумайте! Полный профан, жулик, аматер, сумасшедший!)
И в какой-то момент, словно зудение, проявились в ней его мысли, даже не мысли, нет, его то самое - душа, суть, я не знаю, я плохо разбираюсь в терминологии. Душа эта дробно стучала, искаженная, чужая, она все больше и больше входила в женщину, пока та не поняла его полностью, так, как не дано понять никого, в первую очередь себя.
Вокруг творилось непредставимое. Люди сталкивались как машины на повороте.
Он сказал:
– Вы же видите, мне нельзя.
Женщина стояла перед ним и глядела себе под ноги.
– Не могу без тебя.
– Я верю. Хотя причем тут "верю"? Знаю. И ты тоже знаешь про меня все. Нельзя мне.
Не знаю. Глупости. Почему?
Но ты же все видишь. Все понимаешь.
Нет.
Просто не хочешь понять.
И не хочу тоже.
У меня нет ни на что времени. Каждую минуту меня могут убить. Мне...
Я тебя люблю. И ты сам хочешь, чтобы я любила тебя. Ты сам уже любишь меня.
Всех понимать, кроме себя самого.
Она ощутила себя тигрицей, она радовалась этому ощущению, она шла на Черного и он боялся ее, но в последний момент закричал отчаянно и в комнату вбежали чужие люди. Они
Мне нельзя.
С тех пор эта женщина везде сопровождала его. В сорок лет нервы ее были измотаны и глаза злы, потому что она бросила детей, одному скоро в армию, а другой в армию не пойдет, потому что плохое зрение. Первый, как всегда, самый любимый и самый битый. Иногда они приходили на посвящения, каждый раз неожиданно, и в те дни Черному становилось плохо от присутствия женщины, без которой он уже не мог обойтись, но которая была ему в тягость.
Сыновья, когда приходили, становились поодаль, оба невероятно длинные, тот, что помладше, тощий, нескладный, под очками огромные бледные глаза, а старший хоть куда парень, широкоплечий, напористый, из заводил. Всегда стояли угрюмые, непонятно было, зачем они сюда приходили. Мать виновато приближалась к ним и от нее разило неправдой, она знала, что Черный чувствует это и морщится, знала и пыталась с собой бороться, найти в себе правдивую нотку, однако ничего из этого не получалось. Черный так и не мог понять, тянет ее к детям или не тянет. Но ведь не могло ж не тянуть! А дети отчужденно цедили ничего не значащие слова, она оглядывалась и Черный сбивался, терял нить. Они никогда не присоединялись к толпе слушающих. Просто смотрели.
Однажды, это было в какой-то гостинице, главный администратор которой только-только прошел посвящение, к ним в номер вошел ее муж.
Горел ночник. Черный, как всегда, лежал на кровати одетый и в его мысли невозможно было пробиться, а женщина, вдвойне одинокая, сидела у окна и злилась на проходящих. Без стука открылась дверь и в номер вошел ее муж, полный, даже, если можно так выразиться, пышный мужчина, глуповатый, наивный во всех своих движениях, очень серьезный и очень несчастный.
– Пришел, - сказала женщина.
– Вижу, - отозвался Черный, не открывая глаз.
Муж неуверенно кашлянул.
– Здравствуй, Вера, - сказал он, глядя только на женщину, ни в коем случае не на постель.
– Хлопоты, хлопоты! Ну их! От одних хлопот помереть можно.
– произнеся эту фразу, Черный приподнялся и остро взглянул на гостя.
– Ты зачем?
– спросила женщина мужа.
– Вера!
– торжественно и грозно начал тот, но осекся, почувствовал неуместность тона, сник.
– Нет, я все понимаю, но дети-то, дети! Им мать нужна.
– Они уже большие. Проживут без меня.
– Да. Ну да, конечно. Послушайте!
– обратился он к Черному, - Вы бы вышли на минутку. Нам тут с женой...
– Никуда он не пойдет. Говори, - лицо женщины было в тени и голос абсолютно спокоен. Холоден, мертв.
– Я бы ни за что, Вера, но ведь двадцать один все-таки год! Двадцать один!
– Все?
– Вернись, Вера.
– Все?
– Вера?!
– Он сейчас заплачет, - сказал Черный.
– Слушайте, вы!
– ее муж густо покраснел, даже в темноте заметно было.
– Я, конечно, желаю вам полного счастья - и с женой моей, и в этих ваших великих начинаниях, я, так сказать, всей душой за, но по мне, лучше б вы сдохли!