Сказители
Шрифт:
Самолеты знай летели себе вперед. Тюфяк сел под свое любимое дерево.
– Летят дальше, – бормотал он себе под нос, – бабахнут разок, сколько же разрушится домов, сколько погибнет людей! Это тебе не игрушки! Когда же мы сможем рассчитаться с ними за все?
Самолеты развернулись обратно. Тюфяка это удивило. Может, они летят бомбить Наньвэньцюань? Все же лучше спрятаться. Он встал, глядя на выстроившиеся углом серебряные самолеты, которые с гулом летели в его сторону. Это было красивое и жутковатое зрелище. Зенитки в них не попадали. Надо быстро бежать, а то еще ненароком сбросят бомбу. Бежать к камню, не стоять
Тюфяк побежал. Он слышал свист бомбы. Взрыв – земля словно перевернулась. Еще одна бомба со свистом полетела вниз. Его барабанные перепонки готовы были лопнуть. Он бежал без оглядки. Огромный булыжник, поднятый взрывом, просвистев в воздухе, попал ему в голову...
Баоцин нашел его недалеко от большого дерева, под которым он так любил отдыхать. Он лежал ничком, распластавшись на земле. Баоцин стал расталкивать его.
– Брат, брат, очнись!
Тюфяк не отвечал.
Он перевернул Тюфяка на спину. Крови не было, не было и раны – заснул. Он наверняка заснул, а то, может, напился пьяным. Баоцин приподнял его, прислонил к себе. Голова Тюфяка повисла, как куль.
Баоцин не верил, что брат умер. Он приблизил лицо к ею рту. Тюфяк уже не дышал. Губы стали холодными и застывшими, руки ледяными. Он был мертв.
Подбежала Сюлянь и зарыдала. Баоцин осторожно положил брата на траву и стал отгонять веером мух, ползавших по безжизненному лицу.
– Брат, брат, почему именно ты...
Сюлянь побежала сказать матери. Та тоже заголосила. Пришли соседи, плакали, выражали соболезнования. Они окружили Баоцина, а он стоял как истукан возле тела брата, молчал и не мог двинуться с места. Его глаза горели гневом и скорбью, они были сухи, без единой слезинки.
Почему именно Тюфяк, его старший брат? Многие годы он находился иа иждивении Баоцина, но каждый раз и трудную минуту всегда его выручал. Он был талантлив, добр, разве что немного брюзглив; мог аккомпанировать, петь, владел техникой исполнения. Бедный Тюфяк! Он более- всего боялся умереть на чужбине, и вот теперь именно он убит в горах, вдали от родных мест...
– Солнце давно зашло за гору; высоко в черном и Мрачном небе светилась луна. Соседи разошлись по домам. Лишь Баоцин все еще стоял возле тела брата. Когда уже стало рассветать, пришла Сюлянь. Потянув отца за рукав, она тихонько проговорила:
– Папа, пошли, надо отнести его домой.
Глава 18
Похоронами занималась тетушка. Стояла жара, и тело следовало поскорее предать земле. Баоцин был в полной растерянности. Он понимал, что брат его убит и не воскреснет, что он больше никогда не услышит его голоса. Голова его гудела, есть не хотелось, мучила бессонница, и весь он превратился в комок нервов.
Тетушка тем временем развернулась. Она занималась всем: шила траурную одежду, вела переговоры с магазином похоронных принадлежностей, ставила жертвоприношения духам. Она помогла Баоцину надеть траурные одежды, звала его поесть, попить. В безмерном горе он оцепенело стоял у гроба. Тетушка время от времени
Был только один человек, при виде которого он хоть как-то оживал. Это был Мэн Лян, такой дружелюбный и всегда готовый прийти на помощь. Он больше, чем кто-либо, умел проявить чуткость и внимание, понять человека. Его горячее участие утешало оглушенного горем Баоцина, и вся семья Фан была благодарна Мэн Ляну за заботу.
Раньше они считали, что между ними и Мэн Ляном существовала неодолимая пропасть. Он драматург, поэт, прибыл сюда изучать сказы под барабан. А теперь он стал одним из них, искренний друг, всем сердцем готовый помочь. Мэн Лян помогал встречать людей, пришедших выразить соболезнование, садился вместе с ними к трапезе, стоял в почетном карауле у гроба. И хотя Баоцин был безмерно опечален потерей родного брата, вместе с тем он чувствовал, что приобрел искреннего друга.
Они купили на вершине горы клочок земли под могилу. Мэн Лян отвечал за похороны. Когда гроб опустили в могилу, Баоцин, согласно семейному обычаю, бросил на него горсть земли. Его слезы уже высохли. Он стоял побледневший, опустив бритую голову, и растерянно таращил большие глаза на могилу, глядя, как могильщики сбрасывали в нее землю. Вот так закончил свой путь старший брат. Под этой чужой ледяной землей лежал Тюфяк.
Люди разошлись, а Баоцин, охваченный горем, все еще стоял возле могилы. Неподалеку склонили головы тетушка, господин Мэн Лян и Сюлянь.
К могиле принесли барабан и трехструнку, на которой часто играл Тюфяк. Было пасмурно. Черные, инкрустированные белой каймой свинцовые тучи перекатывались через вершину горы. В вечерних сумерках тихо стояли изумрудные поля, и ветки деревьев вырисовывались четким черным контуром на фоне неба.
Баоцин взял в руки трехструнку, низко поклонился и с почтением положил ее на землю перед могилой. Потом поставил на треногу барабан.
Он высоко поднял барабанную палочку. Удар, второй, третий. Звуки барабана, словно выстрелы, разорвали мертвую тишину. Мэв Ляну казалось, что содрогается земля и дрожит листва деревьев.
Баоцин рукой остановил звучание барабана и начал говорить:
– Брат, брат мой, дай я спою тебе еще раз. Молю тебя, послушай меня в последний раз. Мы с тобой были так не похожи. Ты любил играть на трехструнке и петь, безумно любил искусство. Но ты не хотел выступать и зарабатывать этим деньги. А я был другим. Мне нужно было зарабатывать на жизнь своим искусством. Посторонние видели, что мы совершенно разные, но между нами была лишь эта небольшая разница. Такая маленькая. – Он остановился и с почтением поклонился. – Брат, я понимаю, что больше никогда не увижу тебя, и хочу попросить тебя сыграть мне еще раз. Сыграй, чтобы я мог напоследок послушать твою великолепную музыку. Помнишь, как мы с тобой задушевно пели? Теперь мы люди разных миров. Мы пробыли вместе более сорока лет, брат. Иногда мы ссорились, но братья все же есть братья. Теперь уж не поссориться, не поспорить. Я могу только одно – петь. Поэтому я тебе спою. Брат, ты же подыграй мне своей мастерской рукой!