Сказки

Толстой Алексей Николаевич

Ухмыляется лошадиными губами, посвистывает, а Мишка шепчет:

Дерись, дерись шибко, Лыко, моя липка.

Затрясся леший:

– Кто тут?

Вылез Мишка из угла, руки в боки и говорит:

– Ты меня только напугать можешь, а сделать ничего не сделаешь, а я вот тебе скажу: овечья морда, овечья шерсть.

Заплакал леший:

– Не губи меня, Миша, я все тебе сделаю.

– Хорошо, - говорит Мишка, - сделай пчел дедушкиных золотыми, а ульи хрустальными.

Пошел Мишка

на пасеку и видит... Стоит Мишкин дедушка, словно его мешком из-за угла хватили...

Что за диво?.. Переливаются ульи хрустальные, летают пчелы из чистого золота и гнутся под ними цветы луговые.

– Это, дедушка, леший наделал, - говорит Мишка.

– Какой леший? Ах ты, разбойник, над стариком смеяться, вот я тебя хворостиной...

А леший в иные леса ушел - не понравилось.

ПОЛКАН

На весеннем солнышке греется пес Полкан.

Морду положил на лапы, пошевеливает ушами - отгоняет мух.

Дремлет пес Полкан, зато ночью, когда на цепь посадят, - не до сна.

Ночь темна, и кажется все - крадется кто-то вдоль забора.

Кинешься, тявкнешь, - нет никого. Или хвостом по земле застукает, по-собачьи; нет никого, а стукает...

Ну, с тоски и завоешь, и подтянет вон там, за амбаром, зальется чей-то тонкий голос.

Или над поветью глазом подмигивать начнет, глаз круглый и желтый.

А потом запахнет под носом волчьей шерстью. Пятишься в будку, рычишь.

А уж жулики - всегда за воротами стоят, всю ночь. Жулика не страшно, а досадно - зачем стоит.

Чего-чего не перевидишь ночью-то... охо, хо... Пес долго и сладко зевнул и по пути щелкнул муху.

Поспать бы. Закрыл глаза, и представилась псу светлая ночь.

Над воротами стоит круглый месяц - лапой достать можно. Страшно. Ворота желтые.

И вдруг из подворотни высунулись три волчьих головы, облизнулись и спрятались.

"Беда", - думает пес, хочет завыть и не может.

Потом три головы над воротами поднялись, облизнулись и спрятались.

"Пропаду", - думает пес.

Медленно отворились ворота, и вошли три жулика с волчьими головами.

Прошлись кругом по двору и начали все воровать.

– Украдем телегу, - сказали жулики, схватили, украли.

– И колодец украдем, - схватили, и пропал и журавль и колодец.

А пес ни тявкнуть, ни бежать не может.

– Ну, - говорят жулики, - теперь самое главное!

"Что самое главное?" - подумал пес и в тоске упал на землю.

– Вон он, вон он, - зашептали жулики.

Крадутся жулики ко псу, приседают, в глаза глядят.

Со всею силою собрался пес и помчался вдоль забора, кругом по двору.

Два жулика за ним, а третий забежал, присел и рот разинул. Пес с налета в зубастую пасть и махнул.

– Уф, аф, тяф, тяф...

Проснулся пес...

на боку лежит и часто, часто перебирает ногами.

Вскочил, залаял, побежал к телеге, понюхал, к колодцу подбежал, понюхал - все на месте.

И со стыда поджал пес Полкан хвост да боком в конуру и полез.

Рычал.

ТОПОР

Пошел топор по дрова. Постукивает по горелым пням, посмеивается:

– Моя воля: хочу - зарублю, хочу - мимо пройду, я здесь хозяин.

А в лесу березка росла, веселенькая, кудрявая, старым деревьям на радость. И звали ее Люлинькой.

Увидал топор березку и стал куражиться:

– Кудрявая, я тебе покудрявлю, начну рубить, только щепки полетят...

Испугалась березка.

– Не руби меня, топор, мне больно будет.

– А ну-ка, поплачь!

Золотыми слезками заплакала березка, веточки опустила.

– Меня дождик в невесты сватал, мне жить хочется.

Захохотал железный топор, наскочил на березку, - только белые щепки полетели.

Заугрюмились деревья, и пошло шептать про злое дело по всему лесу темному, вплоть до калинового моста.

Срубил топор, повалилась березка и, как была, легла, кудрявая, в зеленую траву, в цветы голубые.

Ухватил ее топор, домой поволок. А идти топору через калиновый мост.

Мост ему и говорит:

– Ты это зачем в лесу озорничаешь, сестер моих рубишь?

– Молчи, дурак, - огрызнулся топор, - рассержусь и тебя зарублю.

Не пожалел спины, крякнул, и сломался калиновый мост. Топор шлепнулся в воду и потонул.

А березка Люлинька поплыла по реке в океан-море.

ВОРОБЕЙ

На кусту сидели серые воробьи и спорили - кто из зверей страшнее.

А спорили они для того, чтобы можно было погромче кричать и суетиться. Не может воробей спокойно сидеть: одолевает его тоска.

– Нет страшнее рыжего кота, - сказал кривой воробей, которого царапнул раз кот в прошлом году лапой.

– Мальчишки много хуже, - ответила воробьиха, - постоянно яйца воруют.

– Я уж на них жаловалась, - пискнула другая, - быку Семену, обещался пободать.

– Что мальчишки, - крикнул худой воробей, - от них улетишь, а вот коршуну только попадись на язык, беда как его боюсь!
– и принялся воробей чистить нос о сучок.

– А я никого не боюсь, - вдруг чирикнул совсем еще молодой воробьеныш, - ни кота, ни мальчишек. И коршуна не боюсь, я сам всех съем.

И пока он так говорил, большая птица низко пролетела над кустом и громко вскрикнула.

Воробьи, как горох, попадали, и кто улетел, а кто притулился, храбрый же воробьеныш, опустив крылья, побежал по траве. Большая птица щелкнула клювом и упала на воробьеныша, а он, вывернувшись, без памяти, нырнул в хомячью нору.