Сказки
Шрифт:
– Проснулась? А я тебя было за щуку опознал.
Половина дня прошла, сидят дед и кот голодные. Русалка говорит:
– Дед Семен, я есть хочу.
– А я сейчас, вот только, - дед помялся, - хлебец ржаной у меня, больше ничего нет.
– Я леденцов хочу.
– Сейчас я, сейчас...
– Вышел дед на двор и думает: "Продам овцу, куда мне овца? Куплю леденцов..."
Сел на лошадь, овцу через шею перекинул, поскакал в село.
К вечеру вернулся с леденцами.
Кот сидел на краю печки, злой, урчал. Приходит к деду внучонок Федька, говорит:
– Сплети, дед, мочальный кнут...
Отказать нельзя. Принялся дед кнут вить, хоть и не забавно, как раньше бывало.
Глаза старые, за всем не углядишь, а Федька на печку да к решету.
– Деда, а деда, что это?
– кричит Федька и тянет русалку за хвост... Она кричит, руками хватается за кирпичи.
– Ах ты озорник!
– никогда так не сердился дед Семен; отнял русалку, погладил, а Федьку мочальным кнутом: - Не балуй, не балуй...
Басом ревел Федька:
– Никогда к тебе не приду...
– И не надо.
Замкнулся дед, никого в избу не пускал, ходил мрачный. А мрачнее деда - старый рыжий кот...
– Ох, недоброе, кот, задумал, - говорил дед.
Кот молчал. А русалка просыпалась, клянчила то леденцов, то янтарную нитку. Или еще выдумала:
– Хочу самоцветных камушков, хочу наряжаться.
Нечего делать - продал дед лошадь, принес из города сундучок камушков и янтарную нитку.
– Поиграй, поиграй, золотая, посмейся.
Утром солнце на печь глядело, сидела русалка, свесив зеленый плес с печи, пересыпала камушки из ладони в ладонь, смеялась.
Дед улыбался в густые усы, думал: "Век бы на нее просмотрел".
А кот ходил по пустому хлеву и мяукал хриплым мявом, словно детей хоронил. Потом прокрался в избу. Шерсть дыбом, глаза дикие.
Дед лавку мыл; солнце поднималось, уходило из избы...
– Дед, дед!
– закричала русалка.
– Разбери крышу, чтобы солнце весь день на меня светило.
Не успел дед повернуться, а кот боком махнул на печь, повалил русалку, искал усатой мордой тонкое горло.
Забилась русалка, вывертывается. Дед на печь, оттащил кота.
– Удуши кота, удуши кота, - плачет русалка.
– Кота-то удушить?
– говорит дед.
– Старого!..
– Он меня съест.
Скрутил дед тонкую бечевку, помазал салом, взял кота, пошел в хлев.
Бечевку через балку перекинул, надел на кота петлю.
– Прощай, старичок...
Кот молчал, зажмурил глаза. Ключ от хлева дед бросил в колодезь.
А русалка долго на этот раз спала: должно быть, с перепугу.
Прошла
Зазеленела на буграх куриная слепота, запахло березами, и девушки у реки играли в горелки, пели песни.
Дед Семен окно раскрыл; пахучий, звонкий от песен ветер ворвался в низкую избу.
Молча соскочила с печи русалка, поднялась на руках.
Глядит в окно, не сморгнет, высоко дышит грудь.
– Дед, дед, возьми меня: я к девушкам хочу.
– Как же мы пойдем, засмеют они нас.
– Я хочу, возьми меня.
– Натерла глаза и заплакала.
Дед смекнул. Положил русалку за пазуху, пошел на выгон, где девушки хоровод водили.
– Посмотрите-ка, - закричали девушки, - старый приплелся!..
Дед было барахтаться... Ничего не помогло - кричат, смеются, за бороду тянут. От песней, от смеха закружилась стариковская голова.
А солнышко золотое, ветер степной... И за самое сердце укусила зубами русалка старого деда, - впилась...
Замотал дед головой да - к речке бегом бежать... А русалка просунула пальцы под ребра, раздвинула, вцепилась зубами еще раз. Заревел дед и пал с крутого берега в омут.
С тех пор по ночам выходит из омута, стоит над водой седая его голова, мучаясь, открывает рот.
Да мало что наплести можно про старого деда!
ИВАН ДА МАРЬЯ
Десятая неделя после пасхи - купальские дни. Солнце самый пуп земли печет, и зацветает дивная Полынь-трава. В озера, на самое зеленое дно, под коряги подводные, под водоросли глядит огненное солнце.
Негде упрятаться русалкам-мавкам, и в тихие вечера, в лунные ночи уходят они из вод озерных и хоронятся в деревьях, и зовут их тогда древяницами.
Это присказка, а сказка вот какая. Жили-были брат Иван да сестра Марья в избенке на берегу озера.
Озеро тихое, а слава о нем дурная: водяной шалит. Встанет над озером месяц, начнут булькать да ухать в камышиных заводях, захлюпают по воде словно вальками, и выкатит из камышей на дубовой коряге водяной, на голове колпак, тиной обмотан. Увидишь, прячься - под воду утянет.
Строго брат Иван наказывал сестре Марье:
– Отлучусь я, так ты после сумерек из хаты - ни ногой, песни не пой над озерной водой, сиди смирно, тихо, как мыши сидят...
– Слушаю, братец!
– говорит Марья.
Ушел Иван в лес. Скучно стало Марье одной за станком сидеть; облокотилась она и запела:
Где ты, месяц золотой?
Ходит месяц над водой,
В глыбко озеро взглянул,
В темных водах утонул.
Вдруг стукнуло в ставню.
– Кто тут?