Сказки
Шрифт:
«Ну и сон мне приснился! Будто наяву! — подумал Якоб. — Вот-то матушка посмеётся, когда я ей всё это расскажу! И попадёт же мне от неё за то, что я заснул в чужом доме, вместо того чтобы вернуться к ней на базар!»
Он быстро вскочил с дивана и хотел бежать к матери, но почувствовал, что всё тело у него точно деревянное, а шея так совсем окоченела — он еле-еле мог шевельнуть головой. Якоб до того одурел со сна, что ему даже смешно стало. Он то и дело задевал носом за стену или за шкаф, а раз, когда быстро повернулся, даже больно ударился о дверь.
Белки и свинки бегали вокруг Якоба и пищали, — видно, им не
Домик старухи, как мы уже знаем, был далеко от рынка, и Якоб долго пробирался узкими, извилистыми переулками, пока не добрался до рынка. На улицах толпилось очень много народу. Где-то поблизости, наверное, показывали карлика, потому что все вокруг Якоба кричали:
— Посмотрите, вот безобразный карлик! Откуда он взялся, этот карлик? Ну и длинный же у него нос! А голова прямо на плечах торчит, без шеи. А руки-то, руки, поглядите — до самых пяток!
Якоб в другое время с удовольствием сбегал бы поглядеть на карлика: он очень любил смотреть разных уродов, которых показывали на ярмарке. Но сегодня ему было не до того: надо было спешить к матери.
Вскоре Якоб добрался до рынка. Он порядком побаивался, что ему попадёт. Ханна всё ещё сидела на своём месте, и у неё в корзине было порядочно овощей — значит, Якоб проспал не особенно долго. Уже издали он заметил, что его мать чем-то опечалена. Она сидела молча, подперев рукой щёку, бледная и грустная.
Якоб долго стоял, не решаясь подойти к матери. Наконец он собрался с духом и, подкравшись к ней сзади, положил ей руку на плечо и сказал:
— Мама, что с тобой? Ты на меня сердишься?
Ханна обернулась и, увидев Якоба, вскрикнула от ужаса.
— Что тебе нужно от меня, страшный карлик? — закричала она. — Уходи, уходи! Я не терплю таких шуток!
— Что ты, матушка? — испуганно сказал Якоб. — Ты, наверное, нездорова. Почему ты гонишь меня?
— Говорю тебе, иди своей дорогой! — сердито крикнула Ханна. — От меня ты ничего не получишь за твои шутки, противный урод!
«Она сошла с ума! — подумал бедный Якоб. — Как мне теперь увести её домой?»
— Мамочка, посмотри же на меня хорошенько! — сказал он чуть не плача. — Я ведь твой сын Якоб.
— Нет, это уж слишком! — закричала Ханна, обращаясь к своим соседкам. — Посмотрите на этого ужасного карлика! Он отпугивает всех покупателей да ещё смеется над моим горем. Говорит: «Я твой сын, твой Якоб». Негодяй этакий!
Торговки, соседки Ханны, разом вскочили и принялись ругать Якоба:
— Как ты смеешь шутить над её горем! Её сына украли семь лет назад. А какой мальчик был — прямо картинка! Убирайся сейчас же, не то мы тебе глаза выцарапаем!
Бедный Якоб не знал, что и подумать. Ведь он же сегодня утром пришёл с матерью на базар и помог ей разложить овощи, потом отнёс к старухе домой капусту, зашёл к ней, поел у неё супу и немного поспал, и вот теперь вернулся. А торговки говорят про какие-то семь лет. И его, Якоба,
Со слезами на глазах побрёл Якоб с рынка. Раз мать не хочет его признавать, он пойдёт к отцу.
«Посмотрим, — думал Якоб. — Неужели и отец тоже прогонит меня? Я встану у двери и заговорю с ним».
Он подошёл к лавке сапожника, который, как всегда, сидел там и работал, встал возле двери и заглянул в лавку. Фридрих был так занят работой, что сначала не заметил Якоба. Но вдруг он случайно поднял голову, выронил из рук шило и дратву и вскрикнул:
— Что это такое?! Что это такое?!
— Добрый вечер, хозяин, — сказал Якоб и вошёл в лавку. — Как поживаете?
— Плохо, сударик мой, плохо! — ответил сапожник, который тоже, видно, не узнал Якоба. — Работа совсем не ладится. Мне уже много лет, а я один — чтобы нанять подмастерья, денег не хватает.
— А разве у вас нет сына, который мог бы вам помочь? — спросил Якоб.
— Был у меня один сын — Якобом его звали, — ответил сапожник. — Теперь было бы ему годков двадцать. Он бы здорово поддержал меня. Ведь ему всего двенадцать лет было, а такой был умница! И в ремесле уже кое-что смекал, и красавец был писаный. Он бы уж сумел приманить заказчиков, не пришлось бы мне теперь класть заплатки — одни бы новые башмаки шил. Да уж, видно, моя судьба такая!
— А где же теперь ваш сын? — робко спросил Якоб.
— Про то один Господь знает… — ответил с тяжёлым вздохом сапожник. — Вот уже семь лет прошло, как его увели от нас на базаре.
— Семь лет! — с ужасом повторил Якоб.
— Да, сударик мой, семь лет. Как сейчас помню, жена прибежала с базара, воет, кричит: уж вечер, а дитя не вернулось. Она целый день его искала, всех спрашивала, не видали ли, — и не нашла. Я всегда говорил, что этим кончится. Наш Якоб — что правда, то правда — был пригожий ребёнок, жена гордилась им и частенько посылала его отнести добрым людям овощи или что другое. Грех сказать — его всегда хорошо награждали, но я частенько говорил жене: «Смотри, Ханна! Город большой, в нём много злых людей живёт. Как бы чего не случилось с нашим Якобом!» Так и вышло! Пришла в тот день на базар какая-то женщина, старая, безобразная, выбирала, выбирала товар и столько в конце концов накупила, что самой не снести. Ханна, добрая душа, и послала с ней мальчика. Так мы его больше и не видали.
— И значит, с тех пор прошло семь лет?
— Весной семь будет. Уж мы и объявляли о нём, и по людям ходили, спрашивали про мальчишку, — его ведь многие знали, все его, красавчика, любили, — но, сколько ни искали его, так и не нашли. И женщину ту, что у Ханны овощи покупала, никто с тех пор не видал. Одна древняя старуха — девяносто уже лет на свете живёт — говорила Ханне, что это, может быть, злая колдунья Крейтервейс, что приходит в город раз в пятьдесят лет закупать провизию.
Так рассказывал отец Якоба, постукивая молотком по сапогу и вытягивая в кулаке длинную дратву. Только теперь юноша понял, что с ним случилось. Значит, он не во сне это видел, а вправду семь лет был белкой и служил у злой колдуньи. У него прямо сердце разрывалось с досады. Семь лет жизни у него украла старуха, а что он за это получил? Научился чистить кокосовые скорлупки, натирать стеклянные полы да всякие вкусные кушанья выучился готовить. Но семь лет…