Сказы
Шрифт:
— После семилетки ФЗО прошла, а теперь вечерами хожу в нашу школу при фабрике, по вашим книжкам учусь, — зарделась Таня.
— А что твое ФЗО? Это букварь — и только! И ты под стол еще пешком не ходила, а я уже университет прошел да за границу ездил. Машина — не резина. От машины не возьмешь больше, чем она может дать. Да и у тебя не двадцать рук, а две, и глаз не сотня. Есть предел, и выше его никогда не шагнешь, а ты подняла звон. А на что он? Жалуешься, что тебе не помогают. Чем же тебе я могу помочь?
Не ждала,
«Ужели все это мне только в мечте мерещится, ужели все это не сбудется? — И так подумает Таня, и по-другому она прикинет. — Ведь Нифонт Перфильич на этой ткацкой жизнь прожил… Машину он знает, чай, получше всех. Уж не напрасно ли я своей мечтой затуманила себе голову?»
Мечты, а с ними и ночи бессонные. Советовалась Таня с подругами. Не нашла себе ответа. По берегу одна задумчиво ходила. Не нашла себе ответа. С кем же теперь еще посоветоваться?
Уж брезжить начнет, ну, тут только и закроет Таня книгу. Хочется найти в книге отгадку на свои мысли. А книга Нифонтом Перфильевичем писана. Только голову в беде не вешала Таня. Горько порой на сердце, да про то знает лишь она одна. На гулянке веселья нет.
Опять та же морока. Сколько ни бьется Таня, мешают ее мечте. А больше всех Нифонт. Таня к нему, а он как раскрыл, ровно кудесник, свои книги — и пошел, пошел катать по-ученому. От мечты Нифонт не оставил камушка на камушке. И не думай, мол, ты, неотвязчивая девчонка, встать против моей науки.
Не от дождя, не от росы в ту ночь, а от слез была влажна подушка под щекой у Тани. Сил и желанья у нее с избытком, а такого простора ей не дают. Пришла к станкам невеселая. Старая ткачиха Савельевна остра на язык:
— По-моему, Таня, одну науку хвали, а другую подальше от себя вали. Так ли я говорю? Другой, как я погляжу, упрется в свое корытце и знать ничего больше не хочет. Так ли? А ты тайком вписала бы Нифонту в его расчеты свою новую дорожку.
А Нифонт рядом стоит, слушает. Охватила его еще пуще обида. Ни на кого и глядеть не хочет.
Вот он однажды, в вечернюю смену, сидит у себя в отделе, в просторной комнате. Сидит да ус седой крутит. Что-то он крепко задумался. Возмущается: девчонка против всей его науки пошла. А наука-то в десять раз старше ее!
Не стучало, не гремело, будто сама отворилась дверь, перед ним у стола, перед глазами Таня Клязьмина.
— Нифонт Перфильич, я все сосчитала, я сначала одна…
А Нифонт Перфильич глаза протирает.
— Постой, постой, я, кажись, дверь на ключ закрыл?.. Откуда ты?
— Передо мной теперь все двери сами отворяются, — отвечает Таня.
Ой, обиделся Нифонт Перфильич!
— Выше головы уши не растут, выше солнца облака не плавают. Я давно все
И выпроводил ее. Таня за порог, а он запасной дверью да в другую комнату, в дальний угол; сюда, кроме Нифонта, никто не заходил. На двери дощечка: «Кому здесь дела нет, тем сюда ход воспрещается». Только книгу раскрыл, а Таня опять перед ним у стола.
— Нифонт Перфильич, ведь мой секрет в дорожке моей новой, только выслушайте, к вашим-то подсчетам да прибавить бы…
Таня ему свой подсчет кладет под нос. А он ничего и слышать не хочет.
— Оставь ты меня в покое, а сама лучше поучись.
Да скорее с глаз долой, к себе домой.
Это дело было к вечеру. А веранда у Нифонта Перфильича спустилась ступенями прямо в кусты. Под кустами скамья. Любимое место отдыха после работы. Сидит Нифонт Перфильич под кустами на скамье, в руках книга. Сам думает, Таню журит: уж я, мол, выведешь ты меня из терпенья, покажу тебе новую дорожку! Чтобы не было тебя в моем цехе! С глаз долой — из сердца вон. Так раскипятился, хоть на ледник его неси. Оглянулся, повернулся, а Таня на скамье рядом с ним… И книжку, что писал Нифонт Перфильич, держит подмышкой.
— Да, господи, что это: куда пень — туда и тень… Кто тебе сказал, что я здесь?
У самого в глазах тоска. Вот, дескать, не было печали! И книгу уронил. Таня подняла ее, бережно пыль с нее сдунула.
Таня к нему: мол, ум хорошо, а два лучше, вы гляньте, выслушайте, разберитесь во всем по порядочку. А он свое твердит:
— Много разбирать — и этого не видать.
Может, гордится старик, а может, упрямится.
Но не обиделась Таня. Говорит: не мешала бы, мол, вам, да ведь дело-то мое верное.
Так подступила Таня к Нифонту Перфильичу, что бежать ему больше некуда. Ну, прямо взмолился он:
— Науку хотите опрокинуть? Не плюйте в колодец, напиться придется!
Закричал на весь сад, знать дурно стало, и веки смежил. Открыл глаза, а никого рядом с ним нет. Может, померещилось. Места себе не находит. За живое задела старое сердце мечта танина.
Знать, от расстройства занедужил Нифонт Перфильич.
Как-то раз вскорости одна соседка не пришла на смену. А заменить некем. А станки-то ее рядом со станками Тани. И говорит Таня бригадиру, старой ткачихе Савельевне:
— Савельевна, ты партийная, посоветуй: не выгонит меня Нифонт Перфильич, если я еще подружкины станки прибавлю к своим?
— Давай, давай, благо желанье есть, не выгонит, чай, фабрика-то не Разоренова купца. Тори новую дорожку.
Одобрила Савельевна. Вот тут у Тани екнуло сердечко. Не оконфузиться бы перед всеми! Раз взялся за гуж — не говори, что не дюж. А Савельевна во всем ей поддержку: мол, волков бояться — в лес не ходить. Не боги горшки-то обжигают. Первое-то слово науки, нередко случается, простые люди начинают.