Скинхед
Шрифт:
— Товарищ полковник, — странно тихим, почти незнакомым голосом произнес капитан, — у меня плохие новости.
— А у тебя хороших и не бывает.
Стырову вдруг стало зябко. И очень неуютно, будто неприятности, о которых намеревался поведать подчиненный, касались лично его.
— Аманбек, — вслух предположил. — Что с ним?
— Какой Аманбек? — протосковал в трубку капитан. — Баязитов…
— Что — Баязитов?
— Умер Баязитов…
— Когда? —
— Только что. У него крови слишком много взяли. Сердце остановилось. А рядом никого не было. Охранник заметил, да поздно…
— Черт! — откинулся в кресле полковник.
Плюха, да еще какая! Смерть убийцы перечеркивала все, что с таким трудом было добыто и выстроено за последнее время! И показательный процесс над скинами, и начало нового этапа деятельности его отдела, и всю красивейшую, изысканнейшую комбинацию со сменой прокурора города…
— Мудак твой Баязитов! — зло бросил Стыров, отключая телефон. — Какую игру испортил!
В углу стола спокойно светился экран компьютера, видимо выдавшего искомый результат. Так ведь и это теперь никому не надо! Наоборот! Получается, что они угробили чьего-то генеральского внука… Чьего?
Полковник нащупал сброшенные в гневе очки, нацепил, успокоил злую дрожь в глазах.
«Результат поиска: номер… объект — Стыров Николай Николаевич. Год рождения — 1951. Место рождения — г. Туапсе. Родители…»
Валентина все никак не могла проснуться. Она легла поздно, почти под утро, все думала, как помочь Ванечке. А потом уснула и сразу оказалась на том самом каменистом плато в горах. И громадная черная гусеница, выросшая до размеров Вселенной, надвигалась на нее неотвратимо и жутко, разевая свой страшный рот, совершенно определенно намереваясь проглотить и ее, и маленькую беспомощную Катюшку. Валентина спрятала дочь за спиной, там, куда гусеница не могла дотянуться. Но смрадный кровавый рот чудовища был больше самой Валентины, больше немых гор вокруг и даже больше высокого голубого неба.
Откуда-то появился Ванечка, сильный, здоровый, смелый.
— Эй! — позвал он гусеницу. — Иди сюда! Зачем тебе женщины и дети?
— Нет, Ванечка, нет! — крикнула Валентина. — Пусть лучше меня!
— Не бойся, — улыбнулся сын, — я знаю, как лучше!
Он саданул чудище по спине большой корявой дубиной. Гусеница медленно развернулась и полезла на Ваню. Вот ее кровавый рот завис над его головой, вот она гнусно изогнулась, чтоб было удобнее заглотить красивого сильного парня, который смеялся ей
Все, поняла Валентина, еще одно движение — и все.
Она заплакала, и вместе с ней горько и мрачно заплакало небо. Утробно затряслись горы, в дальнем ущелье отчаянно и тонко, словно скорбя, завыли какие-то невидимые животные.
— Нет, Ванечка, нет! — снова закричала Валентина, и в этот момент откуда-то сбоку, совсем рядом, послышался грозный собачий лай.
— Это Бимка! Ура! — завопила из-за спины Катюшка. — Бимочка, скорее сюда!
Огромный, как горы вокруг, вислоухий пятнистый пес вылетел откуда-то из-за гор и мощными длинными прыжками, чуть зависая в полете, стал приближаться к жуткой поляне.
— Бимка! — обрадовалась Валентина, торопя верного защитника. — Быстрей! — И проснулась.
Пес, видимо примчавшийся по ее зову, стоял подле кровати, тоскливо и зовуще поскуливая.
— Все хорошо, Бимочка, — потрепала плюшевые уши женщина. — Все хорошо. Это просто сон. Сейчас мы с тобой пойдем гулять. Видишь, заспалась я…
Но собака, словно и не расслышав волшебного слова «гулять», боднула длинным носом хозяйкин бок, запрыгнула на стоящий у окна стул и приглашающе и жалобно тявкнула.
— Что, Бимочка? — не поняла Валентина. — Птичку увидал?
Пес, не отрываясь, смотрел в окно. Там, на темно-синем предрассветном холсте в белой рамке окна, далеко-далеко, перламутровой дымкой таял чей-то легкий след. Длинная россыпь крошечных серебряных звездочек. То ли отсверк далекого городского прожектора, то ли шлейф от стремительного самолета.
Единственный Бимкин глаз, влажный, внимательный и очень печальный, следил за тем, как светящийся пунктир удаляется все дальше, влево и вверх, сливаясь с непогасшими еще звездами, нарождающимися облаками и невидимым, но уже вполне угадываемым рассветом.
Мгновение, и искрящийся след истаял в вышине, сделав утреннее заоконное пространство привычно мрачным и безрадостным.
Собака беспомощно оглянулась на Валентину, тонко, совсем по-щенячьи, тявкнула, словно не веря и извещая одновременно, и взвыла. Горестно, горько, безысходно, будто прощаясь.
— Бимка, — заволновалась Валентина, вскакивая с кровати, — перестань!
Пес не обратил на нее никакого внимания. Задрав к темному окну свою длинную печальную, обезображенную шрамом морду, он выл пронзительно и жалостливо, совсем по-человечьи, неутешно, обреченно, тоскливо, как рыдают на похоронах, оплакивая не столько ушедшего, сколько себя.