Скиталец
Шрифт:
Камин был роскошный, как и все в комнате. Отделанный черным и белым мрамором, он распахивал огромный зев, выполненный в виде чьей-то белозубой пасти, и с удовлетворением демонстрировал свое содержимое — сложенную пирамидкой растопку и изящный кованый таганок. По сторонам камина, поближе к решетке, стояли два уютных кресла, где хотелось бездумно свернуться клубком и подремать. Между ними — низенький столик, чуть дальше — стол, за которым, сидя на обитом бархатом высоком стуле, Серпиана каждый день ужинала и обедала. Дальше, на возвышении, стояла под огромным балдахином широкая кровать со столбиками
В дверь осторожно постучались, и, поскольку ответа не последовало, дверь приоткрылась.
— Можно? — спросил Далхан.
— Если я скажу, что нельзя, разве ты не войдешь? — спросила девушка.
— Я подожду снаружи, пока ты оденешься.
— А если я вообще не хочу тебя видеть?
Не отвечая, он вошел в комнату и аккуратно прикрыл за собой дверь.
Он был опять облачен во что-то длинное, светло-серое, лежащее ровными складками, и это очень его красило. Он отличался высоким ростом, прекрасным сложением и истинно мужской красотой. У него были правильные черты лица, ясные глаза и дивного рисунка бледные губы. Густые темные волосы волнами ложились на плечи и достигали бы лопаток, если б не завивались кольцами на кончиках. На этого мужчину можно любоваться, подумала Серпиана и со вздохом опустила глаза.
— Как спалось? — спросил он, встав рядом и таким изящным жестом кладя руку на спинку незанятого кресла, что у девушки что-то сжалось под ложечкой.
— Отвратительно.
— Что-то не так?
— Все не так. И будет не так, пока ты держишь меня взаперти.
— Если тебе захотелось прогуляться, можешь выйти в садик. Я тебя не ограничиваю.
— А за ворота тоже можно?
— Нет. За ворота нельзя. Но ты должна понимать, как опасно оказаться в одиночестве в незнакомом месте. Я беспокоюсь о тебе, только и всего.
Она покачала головой. Поднесла руку к тщательно, очень красиво уложенным волосам и выдернула одну из шпилек. Каждое утро в комнату к Серпиане являлась девушка и делала ей прически, всякий раз новые. Делала отлично, но порой заколки или шпильки начинали докучать, и Серпиана выдергивала их. Прически ей было не жалко ни капельки.
— Твоя забота вызывает неприятное ощушение неправдоподобия. И сомнение. Что тебе до моей без опасности?
— Я уже отвечал тебе на этот вопрос, но если хочешь, отвечу снова. Я тебя люблю. И хочу добиться взаимности.
Девушка-оборотень покосилась на резную кровать, и ее передернуло.
— Так в чем же дело? Если так хочешь… Вот кровать, вот отличные столбики. Веревка найдется?
Далхан посмотрел на свою пленницу укоризненно:
— Уж кто-кто, а женщина должна понимать разницу между любовью и скотской похотью. Не собираюсь брать силой то, что, полученное насильно, не имеет ни смысла, ни цены.
— Какая любовь, если ты приволок меня сюда и держишь в плену? — закричала она. — Это — любовь?!
Он едва слышно вздохнул и присел в кресло.
— Послушай меня, Йерел. Послушай и постарайся поверить. Ты просто не понимаешь, что происходит. Пойми, твой бывший жених — монстр, который себя не понимает и понять не может.
Далхан говорил искренне и был очень убедителен. Серпиана смотрела на него молча. Ее взгляд был непроницаем, лицо замкнуто, словно она ничего не слышала. Ее точеное лицо показалась ему совершенным. Он поднялся с места и шагнул к ней.
Но в следующий момент опомнился, взял себя в руки и отступил.
— Я прошу тебя попытаться представить себе, что будет, когда твой молодой человек обретет полную силу. Он неуправляем, как и его отец. И, что самое худшее, в отличие от него одержим идеями справедливости. Поверь мне, нет ничего страшнее людей, уверенных в своей правоте и стремящихся ко всеобщему благу. Именно они обычно заливают мир кровью. Тем, кто трезво смотрит на жизнь и понимает, что всеобщее счастье недостижимо, это не нужно.
— Почему ты говоришь мне все это?
— Ты помнишь, что говорил король Ричард? «Мы ничего не можем поделать с тем, что поступаем как дьяволы». Он таков, каким его сделала природа, — результат того, что в жилы человеческого существа оказалась влита кровь нелюдей. Но когда человек по природе злобный пытается поступать как добродушный, в итоге выходит нечто ужасное. Идти против себя нельзя никому.
— И ты хочешь уверить меня, что Дик — злобная тварь. Так?
— Он — всего лишь сын своего отца. И внук своего деда. Наследник своего рода. Я не говорю, что он в этом виноват. Стремления его рода дремлют в нем, и рано или поздно они пробудятся. Он ничего не сможет с этим сделать.
— Ерунда.
— Ты помнишь легенду о Мелюзине, альвийке леса Коломбье, которая стала праматерью графов де Лузиньян?
— Я ее не знаю.
— Я тебе расскажу. Мелюзина стала супругой Раймона Форезского, первого графа де Лузиньяна. Родила ему десятерых детей, и все они, кроме двоих младших, были уродами. То есть каждый имел какое-нибудь врожденное внешнее уродство. Но не только… У каждого из них такое же уродство было в душе. Многие дети Раймона поражали отца и окружающих своей природной жестокостью и бесчинствами. У двоих или троих из них не было и вовсе ничего святого. Например, у Жоффруа Большезубого, который увенчал свою блистательную карьеру насильника и убийцы тем, что спалил дотла целый монастырь, где укрылся его родной брат Фромонт. Как понимаешь, вместе с братом Большегубого в огне погибли и все монахи, но Жоффруа это не обеспокоило. Граф упрекал во всем свою супругу, но, по правде говоря, они оба были виноваты. Человеческую и нелюдскую кровь ни в коем случае нельзя соединять.
— И что же?
— Твой бывший жених не виноват. Он — лишь наследник первых детей альвийки и смертного. Он стал средоточием всего наследия, всей неестественности, всей чудовищности потомков Мелюзины.
— Я тебе не верю.
Серпиана смотрела на него спокойно, даже равнодушно. Далхан едва заметно пожал плечами:
— Зря.
— Зачем ты мне все это говоришь?
— Я хочу, чтобы ты знала. И чтобы поняла: рядом с Диком Плантагенетом тебе находиться опасно. А я тебя люблю. Я хочу оградить тебя от опасности.