Скиталец
Шрифт:
Всадники поднялись на вершину холма, и сэр Уильям, повернув на юг, поехал вдоль гребня, все еще придерживаясь окаймленной каменной оградой дороги, которая под конец вывела их к перекрестку. Здесь обнаружилась убогая, буквально в четыре лачуги, деревенька. Хижины были такими приземистыми, что их соломенные крыши казались торчащими прямо из комковатой, заросшей сорняками почвы. В центре перекрестка грязные борозды обходили заросший травой и крапивой участок, на котором стоял кренившийся к югу каменный крест. Остановив лошадь рядом, сэр Уильям принялся разглядывать обвивавшего его резного дракона. У креста недоставало одного конца. Дюжина солдат, спешившись, шмыгнули в низенькие хижины. Однако они не нашли никого и ничего, хотя
— Это никакое не святое место, отец, а распроклятая нечестивая Англия! — Он указал на резного дракона с разинутой пастью: — Разве это не безобразная, мерзопакостная тварь, а?
— Драконы суть творения греха, порождения дьявола, — отозвался Бернар де Тайллебур. — Им ли не быть мерзостными и безобразными?
— Дьявольское отродье, а? — Сэр Уильям снова пнул чудище ногой. — Моя матушка, — пояснил он после третьего безрезультатного пинка, — всегда говорила мне, что проклятые англичашки прячут свое краденое золото как раз под такими вот украшенными драконами крестами.
Две минуты спустя крест был повален, и полдюжины бойцов разочарованно сплевывали в яму, оставшуюся на месте вывороченного столба.
— Никакого золота, — с досадой проворчал сэр Уильям и, созвав своих людей, повел их на юг, подальше от едкого, сделавшего придорожный туман еще гуще, дыма разгоревшихся-таки хижин.
Он высматривал скот, который можно было бы отогнать к основным силам шотландцев, но поля и пастбища оказались пусты. Позади всадников зарево горящей деревни окрасило облака и туман алыми и золотыми отблесками, которые постепенно тускнели, оставляя после себя лишь запах гари. И тут неожиданно, словно донесшись с небесной выси, послышался наполнявший этот пустой мир тревогой перезвон колоколов. Уильям, которому показалось, что звук исходит с востока, свернул с дороги сквозь пролом в стене, выехал в поле, привстал на стременах и настороженно прислушался. Увы, густой туман сбивал с толку. Определить, с какого расстояния и даже с какой стороны доносился звон, было невозможно, а потом он оборвался, смолк так же внезапно, как и начался. Туман начинал редеть, клочьями улетучиваясь сквозь окрашенные осенью в оранжевый цвет кроны вязов. Пустой выпас, где Бернар де Тайллебур опустился на колени и громко затянул молитву, усеивали белые шляпки грибов.
— Тихо, отец! — рявкнул сэр Уильям.
Священник сотворил крестное знамение, словно моля небеса простить воина, столь нечестиво прервавшего молитву, и посетовал:
— Ты ведь сам говорил, что никаких врагов тут нет.
— А я прислушиваюсь вовсе не к каким-то там дерьмовым врагам, — буркнул сэр Уильям, — а к колокольчикам на шеях коров или овец.
Однако для человека, только и ищущего, что живность для походного котла, старый рыцарь выглядел слишком нервным. Он беспокойно ерзал в седле, приподнимался на стременах, всматривался в туман и настороженно прислушивался ко всякому звуку, включая позвякивание уздечки или чавканье копыт в грязи. Ближайшим к нему ратникам он жестом велел молчать. Дуглас стал солдатом раньше, чем многие из этих солдат появились на свет, и если он до сих пор оставался жив, то лишь потому, что обладал звериным чутьем, на которое привык полагаться. И сейчас, вопреки рассудку, твердившему, что английская армия где-то у черта на рогах за морем и бояться здесь некого, это чутье указывало на скрывающуюся в тумане опасность. Непроизвольно, почти не сознавая, что делает, он снял щит с плеча и просунул левую руку в его лямку. То был большой старинный щит,
С края пастбища донеслось восклицание, и рыцарь схватился за меч, но тут же понял, что его ратник просто вскрикнул от неожиданности, когда из поредевшего наверху, хотя в низких долинах по обе стороны кряжа он еще стелился молочными реками, тумана выступили башни. За одной из таких рек, на следующей возвышенности, из призрачной белизны показались контуры большого собора и замка. Они проступали из марева, величественные и мрачные, словно порожденные чарами, и слуга Бернара де Тайллебура зачарованно уставился на высившиеся громады. На вершине более высокой башни собора толпились одетые в черное монахи, и слуга увидел, что они указывают на шотландских всадников.
— Дарем, — хмыкнул сэр Уильям, решив, что колокола, должно быть, призывали верующих к утренней молитве.
— Мне как раз и нужно туда!
Доминиканец поднялся с колен, схватил посох и зашагал к окутанному туманом городу.
Сэр Уильям пришпорил коня и перегородил французу дорогу.
— Эй, умерь-ка свою прыть, святой отец. Что у тебя за срочность? — требовательно спросил он.
Священник попытался обогнуть воина, но тут послышался лязг стали и перед лицом доминиканца возник длинный, холодный, отливающий тускло-серым клинок.
— Отец, я же спросил, что у тебя за срочное дело?
Голос сэра Уильяма был так же холоден, как и его меч.
Кто-то из ратников окликнул его, и рыцарь, обернувшись, увидел, что слуга священника наполовину извлек из ножен собственное оружие.
— Отец, — с укоризной промолвил Дуглас, — ежели твой чертов бастард не уберет свой кинжал, мы покромсаем этого малого на ломтики и умнем вместо свинины.
Говорил сэр Уильям тихо, но угроза в его голосе звучала нешуточная.
Де Тайллебур сказал что-то по-французски, и слуга неохотно задвинул свой клинок в ножны. Священник поднял взгляд на сэра Уильяма.
— Неужели ты не боишься за свою бессмертную душу? — спросил он.
Шотландец улыбнулся, помолчал, оглянулся по сторонам, разглядывая вершины холмов, но не усмотрел в рассеивающемся тумане ничего заслуживающего внимания и решил, что его недавнее беспокойство было просто игрой воображения. А последняя, возможно, стала последствием неумеренного употребления прошлым вечером говядины, свинины и в особенности вина из запасов даремского приора. Шотландцы на славу попировали в его покоях. Приор, судя по кладовой и погребу, жил хорошо, однако после таких буйных пирушек частенько возникают дурные предчувствия.
— Заботиться о моей душе я предоставляю своему духовнику, — промолвил сэр Уильям, приподнимая подбородок доминиканца острием меча. — Скажи-ка лучше, какое дело может быть у француза в Дареме, у наших врагов?
— Это дело касается святой церкви, и только церкви, — твердо ответил де Тайллебур.
— Мне плевать, кого это дело касается, — сказал сэр Уильям. — Я желаю знать, в чем оно состоит.
— Если будешь чинить мне препятствия, — заявил священник, отводя меч в сторону, — я добьюсь того, что тебя накажет твой король, предаст осуждению святая церковь, а святой отец проклянет и обречет твою душу на вечную погибель, без надежды на спасение. Я призову...
— Заткни черт возьми, свою дурацкую пасть! — усмехнулся сэр Уильям. — Ты что, святоша, и вправду думаешь, будто можешь меня напугать?! Наш король — просто молокосос и слабак, а церковь делает то, что велят люди, которые платят церковникам.
Он снова приставил острие меча к доминиканцу, но на сей раз не к подбородку, а к горлу.
— Так что не пытайся запугать меня, а выкладывай, что у тебя за дело. Какого черта вдруг один француз, вместо того чтобы вернуться домой со своими соотечественниками, остается с нами? Выкладывай, какого дьявола тебе нужно в Дареме!