Скоро тридцать
Шрифт:
– Вот как? – осведомилась я и ободряюще улыбнулась. – Я тоже.
– Прекрасно. И о чем же?
– Нет, ты первый.
– Ну… – Эрик замялся и застенчиво опустил голову. На его тонких губах заиграла робкая улыбка. – Я хочу, что бы мы съехались.
Что? Съехаться? С ним? Значит, мы не расстаемся? Собираемся жить вместе? Меня чуть не стошнило. Нет, нет и нет, этого не может быть, подумала я. Тут Эрик должен был сказать что-то вроде «я не хотел тебя обидеть» или «наши пути уже давно разошлись».
– Я имею в виду не просто переезд, а планы на будущее, – сказал он, по всей вероятности, неправильно истолковав мое замешательство. – Сначала мы обручимся.
– М-м… Ничего… Здесь работает кондиционер? – забормотала я.
В баре внезапно стало так жарко и душно, что я едва могла вздохнуть, не то что ясно соображать. Слова Эрика – «обручиться», «планы», «переезд» – смешались у меня в голове. Еще минуту назад я думала, будто мы по обоюдному желанию плавно движемся к разрыву, а ему, видите ли, приспичило жить со мной до конца дней, купить дом в пригороде, завести детей и мини-фургон. И что это в самом деле творится с мужчинами? Почему они бросаются в панику и уклоняются от своих обязательств, если женщина требует определенности, а стоит ей чуть-чуть охладеть, мгновенно бегут покупать брильянты и полотенца с монограммами?
– Что ты собиралась мне сказать? – спросил Эрик.
– С ума сойти, какая духота! Правда, здесь очень жарко? Просто сгораю, – пролепетала я и, задыхаясь, выпила воды со льдом.
– Я как-то не заметил. С тобой все в порядке?
– Да, да. Мне просто душно, – бодро уверила я его и скинула жакет – кофейные пятна на блузке уже не волновали.
Эрик как-то странно посмотрел на меня.
– Так что ты хотела сказать? – снова спросил он.
– Я собиралась сказать… в общем, я думаю, нам не стоит съезжаться, – выдавила я.
– Не стоит? Но почему?
Действительно, почему? Если у меня и раньше не хватало мужества коротко отрезать: «Все кончено. Останемся друзьями», – то теперь, когда Эрик сделал мне предложение, я и подавно не знала, с чего начать.
– Ну… я считаю, нам надо… все взвесить и… не торопиться…
– Не торопиться? А я думал, ты как раз мечтаешь, что бы мы продвинулись вперед и закрепили наши отношения. Я думал, ты будешь счастлива.
– Гм… – сказала я.
– А что, по-твоему, значит «не торопиться»? – не отставал Эрик. – Ты же хочешь, чтобы мы продолжали видеться?
– Э-э-э… – протянула я.
– Ты ведь не собираешься встречаться с кем-то еще? – недоверчиво спросил он.
О, подходящая зацепка. Я энергично закивала:
– Да, мы могли бы какое-то время пообщаться с кем-то еще. Отличная идея, – подхватила я, как будто эта мысль принадлежала Эрику, а я всего лишь с ней согласилась. Одобрила, так сказать, здравое суждение.
Однако Эрик не попался на эту удочку. В его глазах застыло изумленное выражение, которое, как говорят, по является на морде оленя, ослепленного светом автомобильных фар (хотя лично я с природой не общаюсь и риск пере ехать Бэмби мне никогда не грозил).
– С кем-то еще, – эхом повторил Эрик, и по мере того как слова доходили до сознания, лицо его вытягивалось, точно у ребенка, которому только что сообщили: Санта-Клауса не существует. – То есть не ограничиваться друг другом. Но ты же не хочешь, чтобы мы расстались навсегда, так? Ты ведь не против, чтобы мы и дальше встречались?
Ну вот, опять. Типичная мужская реакция – глубокий и неизгладимый шок при одной мысли о том, что он в чем-то не соответствует идеалу. Причем, это характер но не
– Нет, что ты. Конечно, мы можем иногда видеться, – поспешила я успокоить Эрика и тут же, вспомнив о присохшем к ранке пластыре, пискнула: – Как друзья.
Эрик просто сидел на стуле, сжимая в руке бокал и опустив голову. Он выглядел… скверно. У меня на душе было так же. Все вышло отвратительно. Начни я первой, и разговора насчет помолвки/переезда удалось бы избежать. Почему я этого не сделала? Почему? Ну почему?
Эрик молчал. Он сник, засопел и на какую-то жуткую долю секунды мне показалось, что он сейчас заплачет. Эрик посмотрел на меня широко раскрытыми, влажными глаза ми щенка, «которого-оставляют-за-городом-потому-что-он-уже-не-тот-славный-мохнатый-клубок». Я чувствовала себя ужасно – как если бы не просто выбросила собаку, а получила извращенное удовольствие, только что обезглавив целый выводок пушистых крольчат.
Молчание стало нестерпимым.
– Мне очень жаль. Я и понятия не имела, что ты хо тел… что ты собирался…. Я не знала, – запинаясь, промямлила я.
– Я заметил, что ты от меня отдалилась. Поначалу я считал, ты просто устаешь на работе. Но ты совсем не хотела меня видеть, и я решил, ты сердишься, что мы не строим никаких планов. Я думал, ты хочешь определенности. А теперь понимаю: дело совсем не в этом, – вздохнул Эрик, бросив на меня еще один печальный, полный укора взгляд. – Я думал, мы любим друг друга.
И тут я дрогнула. Эрик уверен, что я его люблю. Это просто непереносимая тяжесть – мужчина думает, что его любят, а ты говоришь ему – ах нет, извини. Я не хотела быть женщиной, которая одним ударом рушит все, что воплощает собой тепло и уют семейного очага: кружки дымящегося какао зимним днем, субботний вечер, проведенный на мягком диване за просмотром кассет из видеопроката, воскресное утро с блинчиками и кроссвордом, – и та часть меня, которая не желала разбивать сердце Эрика, понемногу одерживала верх над моей второй половиной, которая мечтала от него отделаться. Я больше не могла выносить этот горестный и укоряющий взор. Я была согласна на все, что угодно – может быть, даже на покупку кольца, – лишь бы эта пытка закончилась.
– О Эрик, – простонала я, и вся моя решимость исчезла. Если бы в эту минуту он сказал еще хоть слово о любви или попросил начать все заново, я бы сломалась. А через пять лет, когда бы мы уже поженились, у нас родились дети, а в моих непристойных фантазиях фигурировал бы соседский парнишка-подросток, нанятый подстригать наш газон по выходным, мы бы вспомнили, что корни семейного разлада гнездятся именно в сегодняшнем дне.
К счастью, до этого не дошло. Эрик взял себя в руки. Он глубоко вдохнул, расправил плечи и грудь, вздернул подбородок и сменил роль несчастного влюбленного на образ Глории Гейнор, поющей «Я выживу». Эрик мужественно улыбнулся, встал, не зная, куда девать руки, и с каким-то мрачным достоинством засунул их в карманы брюк от «Брукс бразерс». Задержавшись у столика, он сказал: