Скрип
Шрифт:
– Узнал?
– Еще бы, ты ни на грамм не изменился. В отличие от меня. – Сашка скорбно вздохнул и посмотрел на свое округлое брюшко. – Без работы сидишь?
– Халтурю понемногу. А ты, я гляжу, хорошо устроился. В том, что ты сейчас здесь врал, хоть капля правды есть?
– Все честно. Без балды.
– Да ну? Вот так и обсыпают дензнаками ни за что? Прямо коммунизм. Золотой век. А я-то думал, что деньги зарабатывают. Ну, в крайнем случае, грабят банк. А тут они с неба падают, как рождественский снег? Колись, Сашок. Авось, я передумаю и тоже вступлю в ваш сказочный
Моя речь подействовала на Веревкина очень странным образом. Он посмотрел на меня каким-то умоляющим взглядом, потом оглянулся по сторонам, сложил свои бумаги в кейс, нервно потарабанил по нему пальцами и, наконец, выдавил:
– Вот что, – он облизал губы, – на сегодня я свободен. Пойдем-ка посидим с тобой в какой-нибудь ресторации. Я приглашаю.
Что-то было не так с моим приятелем. И его местом работы тоже.
Через полсотни метров от здания находилась автостоянка. Веревкин остановился возле серебристого «понтиака», посверкивающего на солнце.
– Убедительное доказательство, – хмыкнул я. – Ну, коли так и дальше пойдет, придется мне брать свои слова обратно.
– Не спеши.
Ресторация, куда привел меня Веревкин, называлась «Самурайский меч». Ничего японского ни в меню, ни в физиономиях официантов обнаружить мне не удалось. Но верность духу названия в заведении все же поддерживалась – своеобразно. Стены ресторана были украшены коллекцией отборного декоративного холодного оружия. Кое-где виднелось и огнестрельное, века семнадцатого или восемнадцатого.
– Впечатляет, – заметил я. – У горячих клиентов не возникает желания испытать игрушки на практике?
– Они не заточены и не заряжены. И охрана хорошая. Хозяин с этой коллекцией как с младенцем носится.
Наш столик в быстром темпе заполнился замысловато оформленными блюдами, к которым Веревкин заказал коньяк и водку. У меня мелькнуло подозрение, что он собирается хорошенько надраться, дабы легче было изливать мне душу.
– Приятного аппетита, – пожелал невозможно вежливый официант, и мне захотелось послать ему в ответ сладчайшую улыбку в духе Дейла Карнеги, рекомендующего для пользы дела искренне любить ближнего своего. Но официант уже повернулся к нам спиной, а мой желудок, с утра залитый одним лишь кефиром, велел мне немедленно приступать к делу.
Сашка наполнил рюмки.
– Ну, за встречу, Леха! Будь здоров.
– И тебе того же.
Он скривил губы.
– Мне здоровьем ни к чему надолго запасаться. Тебя хочу остеречь. Видишь ли, ты сейчас сидишь за одним столом с мразью, которая, спасая свою шкуру, три сотни человек уже втравила в это дерьмо, из которого только один выход – вперед ногами. Ты понимаешь? – Сашка был возбужден, но говорил вполголоса, переходя временами на натужный шепот.
– Не понимаю. Давай по порядку. Дерьмо – это ваш клуб?
– Он самый. Ты знаешь, что это за хрен, американец этот, Рескью, чтоб его черти в аду зажарили?
– Понятия не имею. От тебя впервые о нем услышал.
– Эта свиная рожа, этот филантроп ё…, он был психом, натуральным шизом, только бабки его несчитанные всем глаза замыливали. Он же
Рассказывая, Веревкин больше налегал на спиртное, чем на еду, поэтому мне пришлось потребовать у него повременить с этим удовольствием, иначе я рисковал не услышать его интригующую историю до конца.
– Услышишь, – мрачно ответил он. – По условиям завещания все его миллиарды шли на финансирование этого клуба, который должны были организовать его доверенные. Официально о клубе известно то, что ты уже слышал. Все эти ступени, взносы, карты, льготы, бабки, бизнес, вся эта пирамида – это все официальная часть. Для непосвященных. А посвященные – это штук пять высших попечителей, да пара человек во главе каждого регионального отделения.
– Ты один из них?
– Нет. Менеджер обыкновенный, сам же видел. С оплатой, разумеется. А уж как я все это узнал – то, что ты сейчас от меня слышишь, – это касается только меня и тебе я об этом ни слова не скажу. Ты знаешь, как они между собой называют клуб?
– Ну?
– Клуб самоубийц.
Я поперхнулся.
– Как?!
– Как слышал. Стивенсона читал небось? Всякий, кто в клуб вступил, должен разделить с мистером Рескью его участь. То есть, конечно, сам мистер Рескью считал это не участью, а величайшим благодеянием – свое самоубийство. В этом я с ним согласен, только ведь этого психа следовало удавить еще в пеленках. В завещании он разглагольствует о пользе самоубийства, о том, что убивая себя человек делает мир чище, а человечество лучше.
– Шутишь?
– Какие шутки. Говорю тебе, молнией его шарахнуло, мозги совсем набекрень сдвинулись. Там он еще утверждает, что самоубийство – это акт милосердия по отношению к самому себе и к другим. Помогая себе – помогаешь обществу. Во как повернул, свиной хрящ. Самоубийца – самый добродетельный член общества, и христианская церковь – дальше он там церковь ругает – поступает абсолютно неверно, причисляя этот благороднейший акт к числу смертных грехов.
– Ты что, читал это завещание?
– А хоть бы и читал. Ну так вот, каждому члену клуба по этому завещания предписывается совершить самоубийство. Только никто об этом, конечно, не догадывается до поры до времени. В этом вся фишка. Вот за это будущее самоубийство там и платят бабки. Пересчитывают жизнь на баксы. У этого канальи действительно были филантропические замашки – он считал, что дарит людям год, два, ну там максимум три – три года роскошной, обеспеченной жизни перед смертью. Целых три года купаться в довольстве – это, что ли, не счастье? Не к этому, что ли, стремятся все. С-ссука!