Скрипач
Шрифт:
– Перо и бумага! – воскликнула шепотом девушка и скрылась в темноте комнаты.
Ганс Люсьен ждал. Он привык ждать, и теперь ожидание было для него не ужасной пыткой, а какой-то волнительной и сладкой паузой перед чем-то совершенно новым. Минуты тянулись невыносимо долго, и юноша начал уже волноваться, потому как привычного шороха шагов в комнате не было слышно.
Навалившись на подоконник и заглянув внутрь комнаты, Ганс Люсьен смущенно вздрогнул, вновь услышав, как шаркают босые ноги девушки о деревянный пол. Затем повисла тишина. И в этой тишине приглушенно отдавались гудки пароходов на реке, крики пьяниц, лай бродячих собак, звон разбитого стекла и многое другое. Ганс Люсьен с любопытством прислушивался, пока тишину не нарушил
– Вот! Вот перо и бумага!
Несмотря на то, что буквально четверть часа тому назад девушка пела и играла на фортепиано, сейчас её голос был понижен до едва различимого шепота, который все же казался Гансу Люсьену каким-то особенным, неизъяснимо милым и родным.
Ганс Люсьен никогда не обучался ни в школе, какие обычно основывались при богоугодных заведениях, ни в лицее, ни в специальном военном училище, куда обыкновенно отдавали мальчиков. Мать – единственный его близкий и любимый человек – вот кто с детства обучал мальчика грамоте, чтению и музыке.
Ганс взял перо, которое, мягко поскрипывая под пальцами юноши, выводило ровные строчки на белом листе бумаги. Девушка не могла дождаться, пока же, наконец, скрипач допишет, и время от времени старалась заглянуть поверх его руки. Закончив, Ганс протянул листок ей. Девушка бесшумно шевелила губами, пробегая по написанным строчкам.
– Вы спрашивали о моем имени. Меня зовут Иоганн Люсьен Сотрэль. Ещё вчера ночью я имел честь быть очарованным Вашим превосходным пением. Если Вы простите меня, я скажу Вам, что простоял под этим самым окном от полуночи практически до рассвета, наслаждаясь Вашим чудным голосом. Поверьте, я прекрасно знаю элегию, что Вы играете и мог бы Вам помочь, если бы Вы позволили…
Девушка подняла глаза, полные удивления и восторга, и щеки её запылали от смущения.
– Вы правда можете мне помочь? – все тем же едва слышным шепотом спросила она и взяла Ганса за руку, но тут же опустила, смутившись.
От волнения руки девушки подрагивали. Она старательно подыскивала слова, но это ей очень тяжело давалось, отчего речь становилась прерывистой и непонятной.
– Извините. Извините меня, пожалуйста. Наверное, я веду себя так, как не полагается молодой девушке… Простите меня за бесстыдство… Просто я не могу поверить… Эту… Эту элегию я слышала много лет назад, когда бывала с покойными родителями в деревне. Тогда я не видела, кто играл, но часами стояла, слушая… Это было так… Так великолепно, божественно… Что просто невозможно было оторваться. А когда я услышала сегодня, как вы играете… Мне на секунду показалось, будто я снова там, в деревне, и родители ещё рядом, и вы…
Темно-карие глаза Ганса Люсьена недвижно замерли, столкнувшись с взглядом девушки. Он тоже вспомнил. Он вспомнил все: теплые летние вечера в саду, мама в кресле-качалке за вышивкой, мягкий топот лошадиных копыт по мокрому песку, заливистые песни утренних пташек, кваканье лягушек, трели кузнечиков где-то в траве. Воспоминания такой шумной волной окатили юношу, что на секунду закружилась голова. Ганс сдавленно улыбнулся, прищурившись. Почему-то сейчас от этих воспоминаний щемило сердце. Наверное, он слишком отвык чувствовать себя счастливым, чтобы испытать это вновь.
Глядя в его глаза, девушка на секунду замолчала, задумавшись, потом с ужасом охнула и отшатнулась назад.
– Это были вы… – прошептала она, – Это были вы на том старом кладбище! Вы играли… Вы…
Девушка повторяла эту фразу как в бреду. Ганс Люсьен горько улыбнулся. Почему-то именно сейчас он снова почувствовал ту щемящую пустоту внутри. Именно сейчас он понял, что никогда не сможет ужиться с этой мыслью утраты, которая терзала его постоянно. По-детски наивно он все еще мечтал о том, чтобы вернуть свой старый дом, чтобы мама была рядом, чтобы отец не был пьяницей… Когда-то Ганс считал, что во всем случившемся виноват отец, поэтому юноша ненавидел этого жалкого человека, это мерзкое существо, в которое он превратился после смерти
Юноша настолько ушел в свои мысли, что не сразу почувствовал, как девушка держит его за руку.
– Я слышала часть вашей истории… Наверное, вам тяжело сейчас все это вспоминать… Но… Прошу, ради всего святого, помогите мне сыграть её! Для меня это так важно!..
Ганс снова взял бумагу и начал писать. Глаза девушки дрожали, на них навернулись слезы. Она так крепко сжимала его руку, но почему-то юноша не мог поднять взгляда. Дописав, он вновь подвинул ей листок.
– Я помогу Вам всем, что в моих силах. Эта элегия – то, что осталось от моей покойной матери. Вы, я чувствую… Нет, я даже не сомневаюсь в этом ни на миг!.. Вы сможете блистательно исполнить это произведение. Но я должен Вас предупредить… Я простой бродяга с улицы, и если мое присутствие чем-то оскорбительно для Вас, я тотчас уйду, и Вы меня больше никогда не увидите. Только скажите…
Он ждал ответа. Девушка на секунду растерялась. Решив, что догадки подтвердились, Ганс вздохнул и хотел было уйти, но…
– Подождите! Да куда же вы уходите! – воскликнула девушка, – Прошу вас, останьтесь!
Ганс удивленно оглянулся и вопросительно глянул на девушку.
– Да, мне без разницы, сколько у вас денег, есть или нет у вас работа! У вас талант музыканта. Вам обязательно нужно играть! На сцене, перед людьми…
Прищурившись и поглядев на солнце, опускавшееся все ниже, Ганс Люсьен глубоко вздохнул и продолжил свой путь. Да, он помнил ту ночь. Он помнил все мельчайшие подробности того события, произошедшего несколько месяцев назад: каждое слово, каждый звук, каждый жест. Той встречи, которая изменила его жизнь. С этой поры каждую ночь, как только солнце скрывалось за горизонтом, Ганс Люсьен спешил к заветному дому, чтобы провести время, отдавшись власти музыки. Но только ли это влекло его к побеленному кирпичному зданию? Несомненно, каждая минута, каждое мгновение, проведенное с его новой знакомой, становилось для Ганса незабываемым, полным радости и какого-то волшебного наслаждения.
Не больше чем через две недели после той встречи Тесса, девушка, красивее, милее и талантливее которой не было на земле, выучила элегию, и Ганс, сидя в небольшом мягком кресле, заслушивался её игрой. От Тессы юноша узнал о небольшом местном театре (в котором, к слову, девушка работала актрисой), куда требовался музыкант. Огромных усилий стоило девушке убедить Ганса пойти в театр. Ещё больше усилий было приложено, чтобы убедить директора театра, который не желал видеть в своем заведении уличного попрошайку, безымянного, безродного, не имевшего при себе даже выписки о рождении из деревенской церкви, документальноне существующего на этом свете. Во многом благодаря помощи главного режиссера театра (по счастливому стечению обстоятельств, знакомого с талантом юноши к игре на скрипке), Гансу было разрешено играть в театральном оркестре, проживать в небольшой старой гримерной комнате в подвале здания.
Работа музыканта заканчивалась вместе с последним спектаклем, после чего Ганс Люсьен спешил в цветочную лавку, находящуюся недалеко от пристани, на скромное жалование скрипача покупал одну-единственную белую розу, а затем возвращался в театр, где терпеливо дожидался в просторном холле конца репетиции к завтрашнему дню. Как только открывалась дверь зала, юноша с оживленным вниманием глядел на лица выходящих, ища в толпе ставшую неотъемлемой частью его жизни девушку. При виде робко поднимающегося со скамейки юноши Тесса каждый раз радостно улыбалась, мимолетно прощалась с коллегами-актерами и спешила ему навстречу. Ганс Люсьен вручал девушке цветок, аромат которого она с упоением вдыхала, сжимая в руках, после чего молодые люди отправлялись гулять по ночному городу. Именно этого момента Иоганн Люсьен Сотрэль с нетерпением ожидал целыми днями.