Шрифт:
Юрий Яковлевич Яковлев
СКРИПКА
ПЕРВЫЕ ОТКРЫТИЯ
Вы когда-нибудь стояли под окнами музыкального училища на мокром асфальте, в котором отражается свет больших прямоугольных окон? Идет невидимый мелкий дождь.
Торопливо шагают люди. Возникают и сразу же растворяются в сырой тьме огни машин. А из освещенных праздничных окон музыкального училища доносятся приглушенные звуки разных инструментов, и дом похож на оркестр, который настраивается перед концертом.
Не спешите уходить. Не обращайте внимания на дождь.
А вы прибавьте шагу, чтобы не отстать от поющих труб и скрипок.
Мальчик шел из булочной, а хлеб спрятал от дождя под пальто.
Хлеб был теплый, он приятно грел. Словно за пазухой был не обычный черный кирпичик, а живое существо.
На улице было скверно. Люди мечтали поскорее добраться до крыши, очутиться на сухом месте. А он разгуливал под окнами музыкального училища. И хлеб грел его.
У каждого окна свой голос, своя жизнь. Мальчик услышал звук, похожий на одышку. Кто-то играл на большой басовой трубе.
В соседнем окне звучала неторопливая гамма: маленькая робкая рука как бы взбиралась по лесенке. Рядом ревел баян. Он растягивал ноты, словно они были на пружинах, а потом резко отпускал их.
Мальчик прошел мимо трубы, мимо рояля. Не заинтересовал его и баян. Он искал скрипку. И нашел ее. Она звучала в окне второго этажа. Он прислушался. Скрипка плакала и смеялась, она летала по небу и устало брела по земле. Все окна как бы умолкли и погасли.
Светилось только одно. Мальчик стоял под ним, а дождь тек за воротник.
Неожиданно кто-то положил ему руку на плечо. Он вздрогнул и обернулся. На тротуаре стояла круглолицая девочка с двумя короткими толстыми косичками. В руке девочка держала огромный виолончельный футляр. Он был мокрый и блестел.
– Опять ждешь?
– спокойно спросила девочка.
Ее голос заглушил скрипку. Мальчик недовольно поморщился и пробурчал:
– Никого я не жду.
– Неправда, - не отступала девочка, - чего ради стоять на дожде, если никого не ждешь.
– Я ходил за хлебом, - ответил мальчик, - вот видишь... хлеб.
Девочка не обратила внимания на хлеб. Она сказала:
– Ты ждешь Диану.
– Нет!
В его голосе прозвучало отчаяние. Но круглолицая стояла на своем.
– Ты всегда ждешь Диану.
Большой черный футляр от виолончели показался ему уродливым чемоданом. Ему захотелось вырвать его из рук круглолицей и бросить в лужу. Но девочка вовремя замолчала. Он не знал, что делать, и трогал рукой теплый хлеб.
– Пойдем, - сказала девочка.
– Что мокнуть.
Ему ничего не оставалось, как пойти рядом с ней. Ярко освещенный дом музыкального училища растворился в дожде. Через несколько шагов девочка протянула ему виолончель:
–
Он взял в руку этот большой нескладный предмет с чемоданной ручкой и почувствовал себя удивительно неловко. Казалось, весь город знает, что ему хочется нести скрипку, а он несет виолончель.
С непривычки нести виолончель было не так-то просто: она била по ногам, задевала за водосточные трубы. И его спутница вскрикивала:
– Ой, осторожно! Инструмент стоит кучу денег!
Потом она сказала:
– Я часто вижу тебя около музыкального училища.
– Я хожу за хлебом, - ответил мальчик.
– Ну да, - согласилась девочка.
Она уже не вспоминала о Диане.
– Знаешь что, - предложила она, - пойдем ко мне. Я сыграю тебе ноктюрн. Мы будем пить чай.
Он ничего не ответил. Он вдруг подумал, как было бы хорошо, если бы вместо этой круглолицей рядом была Диана. И если бы она сказала: "Я сыграю тебе ноктюрн. Мы будем пить чай".
Он бы нес ее скрипку, как пушинку, даже если бы она весила побольше, чем виолончель. Он бы с радостью слушал скучный ноктюрн и пил бы чай. А с этой круглолицей ему ничего не хотелось.
Как странно, что с одними людьми всего хочется, а с другими ничего не надо.
– Так пойдем ко мне?
– робко повторила девочка.
– Все равно, - сказал он.
– Вот и хорошо!
Она улыбнулась, и лицо ее стало еще круглее.
Дождь не проходил. Он обволакивал фонари, здания, силуэты деревьев. Все предметы теряли форму, расплывались. Город обмяк от дождя.
А почему он должен стоять под окнами музыкального училища и ждать Диану? Она пробегает мимо легко и свободно, словно никто не стоит под окнами и не ждет ее. Ей все равно, стоит он или не стоит. Есть он или его нет. Она стучит каблучками по камням.
А эта круглолицая сама заговаривает, и не убегает, и зовет его слушать ноктюрн и пить чай. Доверяет ему виолончель, которая стоит кучу денег.
Он вдруг подобрел. Ему захотелось сказать своей спутнице чтото приятное. Нельзя же все время дуться.
– Хочешь хлеба... теплого?
– спросил он.
Она кивнула головой.
Он полез за пазуху и отломил кусок хлеба. Хлеб остыл, но был мягким.
– Как вкусно!
– сказала она.
Он был доволен, что ей понравился хлеб.
– Ты любишь музыку?
– спросила девочка.
Он покачал головой.
– Это твой большой недостаток, - подчеркнула она, - но ничего.
Я научу тебя любить музыку. Идет?
– Идет!
Все складывалось очень хорошо. Круглолицая уже не казалась ему такой круглолицей и вообще была славная девчонка. Не задавалой, а такой как надо. Она уводила его от нудного дождя, от недоступной скрипки, от холодной Дианы. Больше он не будет искать окно со скрипкой, а будет прислушиваться к голосу виолончели. Надо только получше запомнить, какой у нее голос.