Скрут
Шрифт:
А потом они устали.
Держась за руки, они медленно брели сквозь лес, припрятавший до времени свои ловушки и тайны. Солнце, сопровождавшее их весь день, опускалось за стволы. Трава под ногами поредела, под ней обнаружился песок, в котором утопали и без того натруженные ноги; длинный овраг, на который они ожидали наткнуться гораздо позже, оказался в этом месте слишком глубоким, чтобы через него перебираться. Молодожены двинулись вдоль обрыва, и сил у них оставалось только на то, чтобы обмениваться ободряющими улыбками.
— Птицы не поют, — сообщила Илаза через полчаса
Игар пошутил — достаточно пошло, но Илаза не обиделась.
— Весь день чирикали… — продолжила девушка. — И солнце ведь еще не село.
Игар снова пошутил — на этот раз Илаза шлепнула его пониже спины:
— Придержи язык, если собираешься стать князем!
Он осекся. Илазины слова напомнили о неизбежном завтра. Завтра придется отрабатывать сегодняшнее счастье, доказывать, что достоин его и способен осчастливить женщину дольше, чем на одну ночь и один день…
А самое неприятное — завтра придется искупать провинность перед скитом и Святой Птицей. Птица, он знал, простит, но вот скит… перед Гнездом придется заглаживать. И он еще не знает, как.
— В замок, матери, гонца пошлем, — предположила Илаза, размышлявшая о своем. Игар отрицательно покачал головой:
— Нас притащат на аркане.
Илаза споткнулась. Раздраженно откинула волосы со лба:
— Ерунда. Мать не посмеет… Нас сочетал Алтарь…
Игар молчал. Илаза и сама прекрасно знала цену своим словам; споткнувшись еще раз, она тихо выругалась и замолчала тоже.
Нет, даже мать Илазы не решится оспаривать союз, заключенный на Алтаре. Однако ей ничего не стоит запытать самозванца-зятя на глазах новоиспеченной супруги и наказать тем самым обоих, потому что ослушница-дочь проживет остаток жизни во вдовьем платье и под суровым надзором каких-нибудь горных монахинь…
Илаза споткнулась снова. Как показалось Игару — на ровном месте; Илазе показалось то же самое, потому что она раздраженно обернулась, разглядывая узкую тропку:
— Я сумасшедшая, что ли… Будто нитка поперек дороги натянута. Или ноги не ходят?
Игар неожиданно для себя предположил, почему не ходят ноги и что сделать, чтобы они пошли. Илаза покраснела:
— Дурак…
Некоторое время они стояли, обнявшись, но Игар не позволил себе прежней беспечности — осторожно прижимая к себе Илазу, он внимательно изучал ветви над головой, кустарник в стороне от тропинки, темное сплетение веток на дне глубокого оврага; птиц действительно не было ни одной. Где-то в глубине леса протяжно заскрипело дерево — звук походил на зубовный скрежет.
— Игар, — шепотом попросила Илаза. — Давай остановимся. Я устала.
Он приглушенно вздохнул:
— Потерпи… Чуть-чуть. Немножко пройдем еще…
Ему не хотелось останавливаться на ночлег в месте, где по непонятным причинам не осталось ни одной птицы. Высокое облако еще ловило боком прощальный солнечный луч, а на дне оврага давно стоял поздний вечер. Игару подумалось, что ночь является в лес, выползая из оврага.
Они шли все быстрее, потому что смутная тревога овладела и Илазой тоже; овраг никак не думал мельчать и сужаться, а лезть через него в сгущающейся темноте Игару тем более не хотелось.
— Что это? — голос Илазы заставил его вздрогнуть.
Жена его стояла, высоко задрав голову. В кронах над ними колыхалось серое нечто, не различимое в полутьме, похожее больше всего на полотнище, вернее, на ворох полотнищ, в беспорядке развешанных торопливой хозяйкой, только хозяйка эта должна была быть ростом со столетний дуб. С каждым дуновением ветра серое нечто неприятно шевелилось так, наверное, шевелятся под водой волосы утопленника. Там, в сером шевелении, было что-то еще, Игар интуитивно чувствовал, что это обязательно следует разглядеть — но сумерки сгустились настолько, что он лишь напряженно щурил глаза, усугубляя собственное беспокойство.
— Игар… — рука Илаза впилась ему в плечо, и он осознал вдруг, что мал, слаб, щупл, одного роста с Илазой и очень боится.
— Пойдем, — голос его против ожидания не очень-то и дрожал. — Нечего бояться, мало ли… Некоторые звери… Вьют себе такие гнезда. Отойдем… подальше и сделаем привал.
Он шел, чувствовал в руке ее ладонь и ухмылялся про себя: «Некоторые звери вьют такие гнезда. Надо записать».
Поздним вечером небо над лесом вдруг осветилось — это медленно падала огонь-звезда, во все времена считавшаяся хорошим знаком. Оба неотрывно смотрели на желтую, как лютик, искру, пока Илаза наконец не спохватилась:
— А желания?! Ты успел загадать?..
Игар усмехнулся многозначительно и хитро:
— У меня теперь на всю жизнь одно только и осталось… Одно желание… Сказать, какое?..
Илаза — хоть не невеста уже, а жена — не выдержала и счастливо покраснела. Впрочем, ожидания ее были обмануты, потому что ночью им не пришлось заниматься любовью.
Сначала к ним на огонек заглянул одинокий волк — оба почти не успели его разглядеть и оба похолодели от ужаса. Не потому, что волк чем-то по-настоящему угрожал им — просто в кровь и плоть обоим въелся животный страх зимних ночей, страх, благодаря которому их предки сумели оставить достаточное число потомков. Волк ушел прежде, чем Игар опомнился и потянулся за горящей головешкой.
А потом, когда они успокоились, расслабились и обнялись, волк подал голос, и волосы зашевелились на Игаровой голове.
Сначала показалось, что кричит человек. Звук был невыносим: предсмертный крик истязаемого существа, и раздавался он совсем неподалеку — скорее всего, за оврагом. Игар отродясь не слыхал об опасностях, которые подстерегают в лесу волков и исторгают у них такие жуткие вопли — а волк тем временем кричал, и Игару почему-то вспомнилось серое полотнище в темных кронах. При чем?..