Скрут
Шрифт:
Игар снова протолкнул в горло липкий ком, мешавший дышать. Мир велик и многообразен; в мире вполне возможны исполинские, жаждущие крови пауки. Но скрут… Порождение человеческого мира, к миру этому не принадлежащее. Нечто куда более темное и сложное, чем просто гигантский кровосос… Воплощенное предательство.
Он облизнул губы. Теперь из всего рассказа ему казалась важной одна только мысль: он не просто чудовище. Он человек, а значит, способен на худшее, невозможное для зверя изуверство. И во власти его Илаза…
— Возможно, Игар, вы с Илазой не первые его жертвы. Скорее всего, он всех схваченных посылал
— Подлость?! — Игар говорил почти беззвучно, но даже пламя свечей, кажется, дрогнуло. — А то, что совершила Тиар… Ведь человек же не просто так превратился в скрута! Ведь это такое предательство, такое… Да он же имеет право на расплату! Он имеет право на месть! Он… Теперь я понимаю!
Его затрясло. Сухая, лихорадочная дрожь восторга, неуместная улыбка, на две части раздирающая лицо:
— Теперь… я…
Ему сделалось легко. Ему сделалось радостно; его мучительный выбор был теперь упрощен до смешного: подлость за подлость. Тиар виновата. Она не жертва, нет; из-за нее страдает Илаза, из-за нее мучится Игар, из-за нее вся эта история, и даже скрут — а сейчас Игар даже о нем успел подумать с оттенком сострадания — даже скрут мается из-за нее. Все много проще; единственная сложность теперь — разыскать ее и представить для справедливой кары. Он всего лишь гонец, гонец судьбы…
— Ты палач? — тихо спросил Дознаватель. Игар, чей рот неудержимо расползался к ушам, вздрогнул и обернулся:
— Что?
— Ты палач? Провожающий на эшафот за неизвестную тебе вину? Ты?
— Он палач, — губы наконец-то соизволили подчиниться ему. — Он… скрут и палач. А я…
— Судья?
Игар разозлился. После облегчения, после освобождения, после разгрома всех сомнений вопросы Дознавателя раздражали, как укусы шершня.
— Нет… Я не судья. Я — гонец. Только и всего.
— Но ты говоришь, «она виновата»? В чем? Ты осудил ее, не-судья Игар? Она, женщина, спокойно живущая много лет… Ты ведь даже не знаешь, в чем ее вина!! А вдруг вины-то и нет почти?
— А скрут? — Игар вскинулся. — Он что — сам по себе? Откуда он взялся, если и вины-то нету?
Отец-Дознаватель помолчал. Прошелся по комнате; Игар следил за плывущим в зеркале бледным, сосредоточенным лицом.
— Вина… — Дознаватель остановился и поднял голову. — Сестра моя вышла замуж за человека издалека… Там, в их селении, в ходу право первой ночи, пользуется им местный владыка, и никому и в голову не приходит даже удивиться… Это в порядке вещей, владыка снисходит, он знатен и красив… Все хотят от него красивых детей… Так вот, муж моей сестры отдал ее на первую ночь. Она вернулась и убила его. Не владыку-насильника… Как она потом объяснила мне — владыка не виноват, как не виновен бык, единственный бык в стаде… Он ведь безмозгл и умеет только оплодотворять… А мужа, бывшего мужа, она любила. И она убила его… И мужнина родня восприняла это как неслыханное предательство и вину, — Дознаватель сухо усмехнулся. — Удивляюсь, как в том
Игар смотрел на отца-Дознавателя. Смотрел во все глаза; ему казалось, что никогда раньше он не видел этого хищного и страдающего лица.
— А что с ней сталось? — спросил он еле слышно.
— Теперь она с горными монахинями, — медленно отозвался его собеседник. — И не спрашивай меня о большем… Птица не поймет.
Игар потрясенно молчал, прислонившись к зеркалу затылком. Отец-Дознаватель коротко улыбнулся в темноте, опустился в кресло, откинул волосы со лба:
— Что смотришь?
— Вы… — Игар прокашлялся, — и вы считаете, что до конца принадлежите… Птице?
Дознаватель опустил веки:
— Да, Игар. Я в ладу с собой. В душе моей равновесие; то, что знает про меня Птица, знает только она. И немножко ты… Потому что ты крученый, Игар. Понимаю, почему скрут так надеется на тебя… Теперь смотри на меня и отвечай: ты готов быть ей, незнакомой Тиар, палачом и судьей? Готов?
Игар поднялся с колен. Обернулся к зеркалу, встретился взглядом со своими собственными, упрямыми, злыми глазами. Черная одежда и черные волосы Дознавателя сливались с темнотой зеркала, казалось, что бесстрастное лицо его висит в темноте, как маска.
— Илаза… — сказал Игар глухо. — Вы бы видели… Вы бы видели ее мать. Говорят, что ее муж, отец Илазы… страшно унизил ее прямо на свадьбе. Она при гостях чистила ему сапоги своими собственными волосами. И с тех пор… Муж потом… говорят, на охоте, но вернее всего, он сам… Она страшная. Власть для нее хуже вина. Она давит, раздавливает, она мозжит все, до чего может дотянуться… Илаза… Стебелек, если на него со всего размаху… Сапогом… Вроде как очаг согревал-согревал младенца, а потом взял да и поджег люльку. А я… Илаза. Чтобы она мне поверила. Птица знает…
Он говорил и говорил, путано и сбивчиво. Замок… Замок был обиталищем ос, в которое Игар изо дня в день бесстрашно совал руку. А уж собственное, родное Гнездо…
Он запнулся. Об этом говорить уже не стоило — но остановиться под взглядом Отца-Дознавателя тем более невозможно.
— …Гнездо тоже. Если бы узнали… Но не узнал никто. Даже наш Дознаватель. Потому что я никогда не прятал от него глаз… Так, прямо и уверенно… И он не лез ко мне в душу, он думал, здесь все чисто и просто… А каково это — не отводить глаз, когда… виноват?! Хоть вина… Да в чем же?! И… Алтарь. Так страшно было идти… Так редко… оттуда возвращаются… Алтарь принял нашу жертву. Сам Алтарь!! И… как? Когда мы все прошли… Из-за какой-то Тиар?! Терять… ее? Илазу? Я лучше руку… по локоть… Она часть меня, понимаете? Сейчас я с вами тут… а она ждет. Она каждую ночь… И звезда все ниже. Понимаете?..
Он запнулся и замолчал. Перед глазами его покачивалась серая, липкая, удушающая паутина.
— Ты… — медленно проговорил Дознаватель, — представляешь себе… Как именно скрут поступает со своей… с обидчиком? Я знаю. И знаю, что ты не сможешь такого вообразить. Никогда; и я тебе не скажу. Не надо. Пощажу тебя.
— Мне нет до этого дела! — голос Игара оказался вдруг оглушительно громким, у него у самого заложило уши. — Мне нет дела до… я гонец. У меня Илаза… Она мне дороже… чем даже дочь… чем мать… вы не понимаете?!