Сквозь тернии
Шрифт:
Я ненавидел Малькольма, который так подло относился к своим собственным внукам. Я ненавидел эту старую леди, жившую по соседству, которая отравляла мышьяком сладости для детей. Что за сумасшедшая? Может быть, и моя бабушка кладет мышьяк в мои печенья, мороженое, пироги? Я содрогнулся и почувствовал тошноту. Отчего ее не забрала полиция и не держала, пока электрический стул сделал бы свое дело: она сгорела бы, сгорела, сгорела…
Нет, шептал мне какой-то внутренний голос, красивых женщин не сжигают на электрическом стуле, умные юристы объявляют их сумасшедшими и запирают их от мира в прекрасных дворцах, далеко в зеленых горах. Эта
Я пытался заснуть этой ночью, но тщетно — все думал, думал. Папа на самом деле брат мамы, значит, он мой дядя и дядя Джори. Да, мама, ты совсем не ангел и не святая, как думает Джори. Ты учишь его, как вести себя с девочками, например, с Мелоди, но в то же время ты уходишь в спальню со своим братом и запираешь дверь. Ты приказываешь нам не входить без стука, если дверь заперта. Позор, позор! Частная жизнь, говоришь ты нам, надо уважать частную жизнь, уважать то, что брат и сестра никогда не должны совершать. Инцест!
Они порочны оба. Они так же порочны, как и я бываю иногда. Так же порочно хочет Джори поступить с Мелоди, с другими девочками — заниматься теми же постыдными вещами, что и Адам с Евой после того, как вкусили от яблока. То самое, о чем мальчишки шепчутся в курилках. Не хочу больше с ними жить. Не хочу любить их.
Джори тоже знает. Я уверен, что Джори тоже что-то знает: он стал таким же сумасшедшим, как я, вернее, как мама считает меня. Но я понемногу умнею, набираюсь разума. Как Малькольм, Дети таких грешных родителей должны страдать, как я уже страдаю, как теперь страдает Джори. Синди тоже будет расплачиваться за них, даже если она пока ничего и не поймет во взрослом слове «инцест».
И все же: почему я молю Бога, чтобы завтра никогда не наступило? Что такое будет завтра? Отчего мне хочется умереть сегодня ночью, чтобы не совершить что-то худшее, чем «инцест»?
Еще завтрак надо съесть. Ненавижу эту еду. Отвратительно. Я тупо глядел на скатерть, которую я неизбежно через минуту залью, уронив что-нибудь. Джори выглядел таким же потерянным, как и я.
Дни шли, приходили и уходили, все чувствовали себя несчастными. Папа выглядел больным. Я подозреваю, что он догадывался, что нам все известно, и мама догадывалась тоже. Ни тот, ни другая не смотрели нам в глаза, не отвечали на вопросы Джори. Я не задавал вопросов. Однажды я услышал, как мама стучит в закрытую дверь комнаты Джори:
— Джори, пожалуйста, впусти меня. Я знаю, что ты слышал наш разговор с мадам — позволь мне объяснить тебе. Когда ты поймешь, ты не станешь нас ненавидеть.
Он станет ненавидеть вас. Я прочел проклятую книгу до конца. Несправедливо было лишить нас достойных родителей.
На День Благодарения старая карга мадам Мариша вновь посетила нас. Наверняка она не получала никакого приглашения, мама бы ей не послала. Я думал, она сожрет глазами папу, пока он совершенно молча разрезал индейку; и маму, у которой глаза были «на мокром месте». Она плакала! Это послужит ей уроком. Я не люблю индейку, цыпленок лучше. Папа спросил, какое мясо я предпочитаю: темное или светлое. Я усмехнулся: его голос был такой сиплый, будто у него простуда, и отвечать не стал. Никакой простуды у папы никогда не бывало.
Только Эмма казалась счастливой, да Синди — проклятая Синди!
— Ну,
Я весь закипел от этой фразы.
Папа молча взял в руки нож и вилку без улыбки, поглощенный чем-то своим, и забыл дать мне обещанный кусок. Я взглянул на маму: она была расстроена, но все еще старалась сделать вид, что все идет хорошо. Она съела куска два, а потом выскочила из-за стола и выбежала из столовой. Послышался звук хлопнувшей двери, ведущей в ее спальню. Папа встал и извинился, сказав, что нужно проследить за маминым самочувствием.
— Бог мой, что с вами во всеми случилось? — спросила Эмма, в то время как проклятая мадам Мари-ша продолжала молча сидеть, хотя тоже выглядела мрачно.
Она все это устроила. Я с ненавистью смотрел на нее; но свою родную бабушку я ненавидел еще больше, я всех ненавидел, в особенности Синди. Да еще эта Эмма: она ведь тоже взяла грех на душу, укрывая весь этот разврат, который происходит прямо перед ее длинным носом. А Джори пытался шутить и улыбаться, развлекая Синди, чтобы она тоже смеялась. Но я-то знал, что внутри он страшно страдает, так же, как страдал я, оплакивая своего родного отца, погибшего в том дьявольском огне. А может быть, Джори тоже оплакивал своего отца, которого мама в действительности никогда не любила, потому что у нее в сердце всегда был ее брат?
Мне бы хотелось этого не знать. Чего ради мама начала писать эту книгу? Я никогда бы не поверил россказням Джона Эмоса, потому думал, что он притворщик, лгун, как и я. А теперь-то я знаю, что он единственный, кто уважает меня, кто рассказал мне правду.
Всхлипывая, я встал из-за стола, взглянул на Синди, сидевшую у Джори на коленях и смеявшуюся над какой-то игрушкой, которую он ей подарил. Мне никогда ничего не подарят. Никого у меня нет, кроме черной лгуньи-бабушки… никого.
А потом наступило воскресенье, мама повеселела. Может, она надеялась, что мадам Мариша собирается оставить нас и уехать на Восток? Внезапно я увидел, что мама такая же мечтательница и притворщица, как и я, как и папа; недаром они вместе столько лет изображали счастливый брак.
Я спрятался за открытой дверью ее спальни и смотрел, как она молится, стоя на коленях. Молча. Разве Бог слышит ее, если она ничего не говорит?
Я забрался в угол гостиной и начал одну за другой жечь спички. Огонь почти жег мне лицо. Как ужасно, когда огонь сжигает тебя! Как ужасно, что его душа поднялась к небу в черном дыму! А я сам в то время был маленьким червячком у мамы в животе, который еще называется «эмбрион», и я был еще не Барт, а может быть, даже мог стать девочкой, хотя ужаснее не могло быть!
Лучше бы папа никогда не объяснял мне про это. Знать не желаю.
Голова начала болеть от мыслей. Рука, державшая спичку, так дрожала, что я уронил спичку. Надо скорее проветрить, пока никто не почуял запах горелого. Они обвинят, конечно, меня в прожженном ковре. Меня всегда обвиняют, даже не подозревая, что Джори, выходя из дому, делает вещи еще более ужасные.
Что мне говорил Джон Эмос? Надо вспомнить.
— Твоя мать — виновница всего плохого, что происходит вокруг. Это всегда происходит вокруг женщин, особенно красивых. Зло сопровождает их… Хитрые, греховные женщины, они соблазняют мужчин своей красотой, они склоняют их ко злу.