Сквозь тернии

Эндрюс Вирджиния

— Тебе это не удастся, Джон! — кричала она сквозь огонь и дым.

Я увидел, как она подняла над его головой тяжелый поднос венецианского стекла. Через мгновение он лежал подкошенный на полу.

Тут я увидел и Барта. Он пытался снять с гвоздя в гостиной тяжелый портрет.

— Мама, — всхлипывал он, — надо спасти маму. Мама, я уведу тебя отсюда, не бойся, потому что я… я такой же храбрый, как Джори,… я такой же… я не могу, чтобы ты сгорела… Джон Эмос все врал, он не знает, что хочет Бог, он не

знает…

— Барт, — мягко позвала бабушка. Ее голос был сейчас так похож на мамин. — Я здесь, Барт. Ты можешь спасти меня саму, а не портрет.

Она вышла, сильно хромая, морщась при каждом шаге. Я подумал, уж не вывихнула ли она ногу.

— Пожалуйста, милый, пойдем, — упрашивала она. Барт замотал головой:

— Я должен спасти маму! Ты не моя мама!

— Я — твоя мама, — сказал вдруг голос в проеме двери.

Я резко обернулся, пораженный, и увидел маму, которая, шатаясь и вцепившись руками в косяк, упрашивала Барта:

— Милый, оставь портрет, и давайте все скорее уйдем из этого дома.

Барт взглянул на огромный портрет, который теперь пыталась снять бабушка…

— Я спасу маму, хотя она и ненавидит меня, — твердо сказал себе Барт и вновь взялся за портрет. — Теперь мне все равно, пусть она любит больше Джори и Синди. Сделаю хоть одно доброе дело, и тогда все узнают, что я хороший и не сумасшедший.

Мама подбежала и стала целовать Барта в его грязное личико; но в это время уже вся комната начала наполняться дымом.

— Джори! — закричала бабушка. — Беги вызови пожарных, возьми с собой Барта, а я выведу маму!

Но мама сопротивлялась и не уходила. Даже когда я уже позвонил, объяснил, что произошло, и дал адрес, то увидел маму все еще на коленях, прижимающей к себе Барта.

— Барт, милый мой, если ты так и не можешь смириться с Синди, я отошлю ее обратно.

Он отпустил было портрет, глаза его расширились:

— …Нет, ты не станешь…

— Я клянусь тебе. Ты мой родной сын, рожденный из любви к твоему отцу…

— Ты любила моего папу? — недоверчиво спросил он. — Ты правда любила моего родного отца? Даже если ты соблазнила и убила его, ты все равно любила?..

Я подбежал и схватил его за руку:

— Хватит, пойдем, или мы все тут сгорим заживо.

— Барт, иди с Джори, — сказала бабушка, — а я поддержу маму.

Здесь же, в гостиной, была боковая дверь, в которую обычно проскальзывал Барт, и я потащил его к ней, оглядываясь, идет ли мама. Бабушка почти тащила ее на себе, так плохо ей было.

Когда я выбежал из дому с Бартом, крепко держа его за руку, и притащил к дереву, под которым я оставил папу, я увидел, как мама осела в руках бабушки, и дым скрыл их обеих из глаз.

Папа очнулся и утирал кровь, которая без конца лилась из глубокой раны сбоку головы. Увидев нас, он спросил:

— Бог

мой, неужели Кэти все еще в доме?

Тут же с криком: «Она погибнет!» Барт сорвался с места и побежал к дому. Я опередил его и, подбежав спереди, ударил, свалив с ног. Он дрался, как сумасшедший.

— Я спасу, я спасу ее! Джори, пожалуйста, пусти!

— Тебе нельзя. Там с нею бабушка, она спасет ее!

Я прижимал его к земле, чтобы он вновь не ринулся в огонь, и в то же время пытался разглядеть, что с бабушкой и мамой.

Тут откуда-то появились Мадам Мариша с Эммой, бросаясь по очереди то ко мне, то к Барту, то к папе, который умудрился уже встать.

Потом он вытянул руки и, как слепой, в страшном дыму, пошел к дому, выкрикивая:

— Кэти, где ты? Кэти, я иду к тебе! Тут тело мамы было выкинуто сильным броском из окна галереи. Я побежал помочь ей встать.

— Никто не должен погибнуть, — всхлипывая, бормотал я. — Ваша мать спасла по крайней мере одного своего ребенка.

В воздухе носились крики. Огонь накинулся на бабушку и пожирал ее черные одежды! Я видел, что она пыталась сбить пламя, но стоял, как вкопанный, завороженно глядя на жуткую картину, как на ночной кошмар.

— Падай на землю и катайся по земле, пламя погаснет! — кричал ей папа, толкнув бабушку так, что та упала, а затем сам катя ее тело.

Бабушка едва дышала. Огонь погас. Она поглядела на него долгим странным взглядом, и мир сошел на ее лицо — оно так и осталось спокойным и просветленным.

Мы еще ничего не понимали. Папа позвал ее, а потом опустился на колени и приложил ухо к ее груди.

— Мама, — как маленький ребенок, заплакал он над ней, — пожалуйста, не умирай, мне надо тебе сказать… подожди, не умирай…

Но она была мертва. Глаза ее, не закрывшись, глядели в ночное зимнее небо.

— Ее сердце… — проговорил папа. — …оно готово было выпрыгнуть из ее груди, когда я катал ее по земле… а ведь у нее было здоровое сердце, как у ее отца… А вот теперь оно мертво… Но она умерла, спасая свою дочь.

ДЖОРИ

Вот и рассеялись все облака в моей юношеской жизни; все недоразумения, все сомнения, все вопросы, которые я боялся задать — все теперь я вымел из уголков своего сознания, как пыль из углов.

Когда мы приехали с похорон бабушки, я думал, что жизнь теперь пойдет, как прежде и ничего не изменится.

Но какие-то изменения произошли. Будто тяжесть спала с плечей Барта, и он снова стал тем же тихим, застенчивым, маленьким мальчиком, каким был раньше, и снова был недоволен сам собой. Его психиатр утешил нас, сказав, что с возрастом это проходит, особенно, когда у человека появляются друзья его возраста — и когда его окружают любовью и вниманием в семье.