СквозьК...
Шрифт:
Лера готовилась к госэкзамену и читала роман Федора Абрамова «Дом». Когда ей стало совсем тяжело, она позвонила мне и говорит: «Я читаю роман этого, как его, «Дом». Ой, я вся в крови. Ой, это я ухо до крови ногтем расковыряла. Ой, весь «Дом» в крови».
На экзамен Лера – Галя идут вместе. А Лена злорадствует, потому что ей уже ничего никогда сдавать не придется.
– Каких современных советских писателей вы знаете? – спросил профессор.
Лера задумалась.
Профессор решил помочь:
– На…
– Набоков! – обрадовалась Лера.
– Нагибин. Набокова у нас в программе нет. Ну,
– Бе-е…
– Белова?
– Нет, Белого.
– Белый не советский писатель.
– А какой?
– Русский.
– А-а-а…
Галя сдавала научный коммунизм.
– Какой был последний съезд КПСС?
– Два-а-а-адцать… – прислушивалась к подсказке Галя
– 22-й? 23-й? 24-й?
– Двадцать пятый.
– А, может, двадцать шестой?
– Нет-нет-нет, двадцать пятый, – испугалась Галя.
Преподаватель вздохнул – последним был именно двадцать шестой – и обреченно сказал:
– Удовлетворительно. Идите. Общество вы удовлетворяете.
– В каком смысле?
– Во всех.
Лера пишет свою прозу карандашом. «Равновесие звезд» я читал в карандашном варианте. Все говорили, что это никогда не будет напечатано, а я сказал: «Напечатают». Однажды в буфете ЦДЛ, где я бывал крайне редко, сидели мы с Андреем Мунблитом, работавшем в журнале «Юность».
– В поэзии есть твоя метаметафора, а в прозе ничего интересного. Мы готовы напечатать самую смелую прозу, но ничего нет.
– Есть!
– Кто?
– Валерия Нарбикова.
– Как ты сказал?
– Нарбикова.
– Так пусть несет, я тебе клянусь, напечатаем.
Звоню Лере. Рассказываю о пьяном разговоре.
– Так ведь все равно не напечатают.
– А ты неси. У меня рука легче пуха. Парщиков – Еременко – Жданов пошли с моей подачи. И ты пойдешь.
Пошла! Через два года напечатали. Правда, все время норовили выбросить «алюминиевую жопу планетария».
На защите Лериного диплома по «Симфониям» Андрея Белого я был оппонентом. Ну и весело было. Из диплома никто не понял ни слова, а когда Лера стала объяснять, стало еще смешнее:
– Белый хотел сблизить литературу с музыкой Скрябина, и он все построил по его «Поэме экстаза», а Скрябин умер от фурункула на губе, когда создавал свою цветомузыкальную мистерию. А Белый умер уже потом, после солнечного удара в Крыму у Волошина. Он без шляпы ходил на солнце и даже платочек не завязал. А если бы он шляпу надел, то был бы уже не Белый.
Председатель:
– Спасибо! Теперь вы, Константин Александрович.
Что я говорил, уже не помню, но диплом Лера защитила. А потом пришла перестройка, и Леру стали вовсю печатать и на всех языка. У нас, во Франции, в Германии. И все пытались из нее сделать какую-то феминистку. Больше всего Леру не любили тетки-реалистки. Они раньше любили все этих На-а…, Бе-е.. , Три…, Абра…, Дюрсо, Дерсу Узала. А Набо…, Джо…, Пру…им поперек седалища. Больше всего реалистки боялись, что Лера уведет их никчемных мужей. А у Леры и своих мужей выше горла. «Три мужа, три любовника и еще кое-кто», – сказал она одному известному гитаристу-барду. У барда у самого же любовниц выше горла, а он стал Леру морали учить и даже спел ей песенку «Ваше превосходительство Девушка». А Лера в ответ спела любимую песню про
А для Леры Гумилев там, Ходасевич, Георгий Иванов, Кузмин все равно как члены семьи или любимые куклы. Она сразу начинала обижаться и садиться обидчикам на колени. А тут какой-нибудь муж тотчас начинал ревновать и толкать обидчика башкой в японскую ширму с вышитым золотым драконом. Обидчик пробил головой ширму, и из-под шелка посыпались пожелтевшие газеты с иероглифами. А потому в час ночи мы все пошли от Леры с Нахимовского проспекта к нам с Леной на Артековскую – пить чай.
– Лера, ты поешь на хроматизмах, – сказал художник Юра Косаговский, который еще играл на гитаре и сочинял песни.
– На хромосомах? – спросила Лера.
Она взяла гитару:
– Это у вас какая гитара, шестиструнная или семиструнная? Вообще-то, мне все равно. И запела:
– Раз услышал бедный абиссинец…
В начале 80-х я купил только что появившийся плеер с наушниками. Лера надела наушники и, слушая музыку, стала разговаривать неестественно громким голосом.
– У тебя блядский голос, – сказал один Лерин муж.
Лера обиделась и ушла в окно. Через некоторое время послышался жалобный крик: «Снимите меня!» Окно выходило на балкон, общий для двух квартир, и Лера забралась на разделяющую их перегородку. Она сидела на жердочке на высоте одиннадцатого этажа. Хозяин квартиры осторожно спустил ее на пол.
Для Леры и маркиз де Сад – все равно как для советского человека Горький или Шолохов. Но больше всех живых и мертвых Лера любит Кузмина. И не всего Кузмина, а «Форель разбивает лед». Потому что она – форель, безуспешно разбивающая хвостом и плавниками российский лед. Лера нежно и трогательно любит людей, играющих на гитарах. Она их целует, гладит, плачет вместе с ними и просит играть еще. И чем хуже они поют и играют, чем Лера нежнее.
– Почему ты хвалишь эти гнусные стишки? – кричу я в ярости.
– Потому что все мы такие бедненькие. Однажды мы всё узнаем. Главную тайну. И умрем.
– Почему же непременно умрем? Просто узнаем.
– Нет! Узнаем и умрем.
Иногда я думаю, что Лера уже несколько раз умерла, узнав последнюю тайну. Но как только ей попадается сломанный огрызок карандаша и пачка бумаги, она начинает на этой бумаге этим огрызком что-то писать. И когда я читаю то, что она пишет, мне становится ясно, что Лера не умрет никогда.
«Нет, весь я не умру», – сказал осторожный Пушкин, которого Лера любит, а я нет. А если не весь, то и не умер. А если не умер, то и не воскрес. Лера в тексте не воскресает, она в нем живет. Вернее, текст в ней живет. Есть там особые клетки, какие-то ДНК, а в Лере есть текст. Чтобы его прочесть и записать, одной жизни мало. Поэтому Лере придется сначала жить очень долго, а потом вечно. Главное, чтобы и здесь, и там хватило карандашей и бумаги.