Слава
Шрифт:
– Ну как, увидимся в следующем месяце? – спросил какой-то мужчина. – Ты ведь поедешь на фестиваль в Локарно? Ральф, они без тебя не справятся. Только не при нынешних обстоятельствах. Ты же это понимаешь?
– Видимо, буду, – ответил Эблинг.
– Ох уж этот Ломан. От него можно было ожидать! Ты не говорил с коллегами из «Дегетеля»?
– Пока нет.
– А пора бы уже, пора! Поездка в Локарно нам бы очень помогла, как и три года назад в Венецию, – рассмеялся мужчина. – Как у тебя вообще? Что, все-таки Карла?
– Ага, –
– Ну и свинья же ты, старик, – сообщил собеседник. – Поверить невозможно!
– Вот и я того же мнения, – ответил Эблинг.
– Ты что, простужен? Голос у тебя какой-то странный.
– Я просто… сейчас занят кое-чем. Я перезвоню.
– Ладно, не переживай. Ты, похоже, неисправим – да, старик? – ответил мужчина и повесил трубку.
Прислонившись к стене, Эблинг потер лоб. Ему нужно было какое-то время, чтобы прийти в себя и вновь осознать, что вокруг столовая, а рядом коллеги поедают шницели. Мимо прошел Роглер с подносом в руках.
– Приветствую, Эблинг, – бросил он. – Все в порядке?
– Еще бы, – ответил тот и выключил телефон.
Во второй половине дня вид у него был отсутствующий. Вопрос, какая именно деталь была неисправна и каким образом могли возникнуть те неполадки, что отметил продавец на листке неисправностей (записи с трудом поддавались расшифровке: «Клиент сообщил, что нажал реcет, потому что откл. рядом с дисплеем, потом ничево не показ.»), его сегодня просто не волновал. Вот, оказывается, что это было за чувство – радостное ожидание.
Он растягивал удовольствие. Не включал телефон, пока ехал в электричке домой, не включал, пока покупал в супермаркете огурцы. Телефон спокойно лежал в кармане, пока он сидел за ужином с Эльке и двумя детьми, пинавшими друг друга ногами под столом. Но все это время Эблинг думал о нем не переставая.
Потом он спустился в подвал. Пахло сыростью, в одном углу стояли один на другом ящики с пивом, в другом – временно разобранный шкаф из «Икеи». Эблинг включил телефон. Два сообщения по голосовой почте. Но не успел он их прослушать, как телефон вновь задрожал: кто-то звонил.
– Слушаю.
– Ральф!
– Слушаю!
– Это что такое? – расхохоталась она. – Ты что, играешь со мной?
– В жизни не стал бы.
– А жаль!
Рука его задрожала.
– Ты права. Вообще-то я с удовольствием бы… С тобой…
– Так-так?
– Поиграл.
– Когда?
Эблинг оглянулся. Подвал этот он знал как свои пять пальцев, и даже лучше. Каждый из лежавших в нем предметов он принес сюда сам.
– Завтра. Скажи, где и когда. Я буду.
– Ты это серьезно?
– Вот сама и выясни.
На том конце он услышал глубокий вдох.
– В «Пантагрюэле». В девять. Бронь на тебя.
– Будет сделано.
– Но ты ведь понимаешь, что мы поступаем неразумно?
– А кого это волнует? – ответил Эблинг вопросом на вопрос.
Вновь расхохотавшись, она повесила
Той ночью он впервые после долгого перерыва прикоснулся к жене. Вначале она пришла в растерянность, затем спросила, что на него нашло и не пил ли он, но потом поддалась. Продлилось это недолго, но, пока он лежал на ней, ему казалось, что они заняты чем-то непристойным. Эблинг почувствовал, как ее рука колотит его по плечу: она задыхалась. Он извинился, но прошло еще несколько минут, прежде чем он выпустил ее и скатился на бок. Включив свет, Эльке укоризненно взглянула на него и удалилась в ванную.
Разумеется, ни в какой «Пантагрюэль» он не пошел и телефон на следующий день не включал, а в девять вечера смотрел с сыном по телевизору футбол; играла вторая лига. По телу его словно пробегали электрические разряды – чувство было такое, будто его двойник, представитель его самого в иной вселенной, в этот момент посещал дорогой ресторан, встречался с высокой, красивой женщиной, ловившей каждое его слово, смеявшейся его остроумным выпадам и то и дело будто нечаянно касавшейся его руки своей рукой.
Во время перерыва он спустился в подвал и включил телефон. Новых сообщений не приходило. Он подождал. Никто не звонил. Подождав полчаса, он выключил сотовый и пошел спать; делать вид, что его по-прежнему интересует игра, он был уже не в силах.
Сон не шел, и вскоре после полуночи он поднялся и босиком, в одной майке спустился опять в подвал. Включил телефон. Четыре сообщения. Но прежде чем он успел их прослушать, раздался звонок.
– Ральф, – сказал какой-то мужчина, – прости, что так поздно… Но дело важное. Мальцахер утверждает, что вы послезавтра встречаетесь. Проект под угрозой! Моргенгейм тоже обещал присутствовать. Ты ведь знаешь, что поставлено на кон!
– Какая мне разница, – ответил Эблинг.
– Ты что, с ума сошел?
– Вот и выясним.
– Нет, ты и впрямь сумасшедший!
– Моргенгейм блефует, – произнес Эблинг.
– А ты смелый человек, ничего не скажешь.
– Да, – ответил Эблинг. – Совершенно верно.
Только он было собрался включить автоответчик, как телефон снова зазвонил.
– Не стоило этого делать.
Голос ее звучал сдавленно и хрипло.
– Если б ты только знала, какой у меня был сегодня ужасный день.
– Не ври.
– Зачем мне врать?
– Ведь это все из-за нее! У вас ведь с ней… снова… наладилось, да?
Эблинг промолчал.
– Хотя бы признайся!
– Не говори глупостей!
Он задумался, какую из женщин, которых он знал теперь по голосам, та могла иметь в виду. Хотелось бы ему побольше знать о жизни Ральфа – ведь, в конце концов, в некоторой степени это была теперь и его жизнь. Чем он занимался, чем зарабатывал на жизнь? Почему кому-то доставалось все, а кому-то – ничего? Некоторым столько всего удавалось, а других преследовала неудача – но к личным заслугам это мало имело отношения.