Славные времена
Шрифт:
— Кто сбежит, — сурово продолжал я, — найдем и голову отрубим, и повесим напротив Главного Морского Штаба. А жить будете как имеющие условный срок. Да, кстати: Морской Прокурор требует, чтобы в первый год все женились и детей завели. Чтобы не было разврата. Он очень по этому поводу беспокоится.
Сзади опять захихикали.
— Жить будете при казарме — для гарантии хорошего поведения. Кто себе жены за год не найдет — сами ему найдем, в гавани шлюх хватает, — продолжал я. — Через десять лет — получите королевскую пенсию и катитесь на волю, кто хочет. Кто недоволен — милости просим на каторгу на двадцать
Тут меня, как всегда, понесло. Вероятно, повлияло недоверчивое выражение лиц помилованных.
— Кстати, мои бандиты, — дружески обратился я к абордажникам, — кому море надоест, помните: я — граф Альбер. И у моего отца есть графство Альбер у Драконьих Гор. Там у нас сто шестьдесят тысяч человек живет, но это нам мало. Нам всегда нужны надежные, работящие люди. А ветераны войны, опытные солдаты — тем более. А кто воевал со мной — те особо нужны. В вас я уверен. В ком не был уверен — те в море с акулами купаются, и вы сами их туда отправили…
Тут за моей спиной кто-то тихо охнул. Я продолжал:
— … и правильно сделали. Предатели и трусы нам во флоте не нужны. Так вот, вас я теперь, после войны, считаю за своих людей. Потому в графстве мой бывший солдат найдет приют, работу, хороший заработок. Чем больше семьи привезете с собой — тем лучше. Не нашли работы — ко мне. Есть враги — ко мне, вас там легко не достанут. Скажем, неудачный поединок — ко мне, укроем, если не от закона. Стал инвалидом — ко мне. Графство своих обеспечит.
Мои моряки смотрели на меня с какими-то неживыми лицами. Они уже начали понимать. Я перевел дух и спросил:
— Все ясно, негодяи, а теперь герои? Вопросы есть?
— Разрешите спросить, господин первый лейтенант, — строго по уставу обратился Марен, один из самых тихих по поведению уголовников, попавший под суд за убийство соперника в любви, и еще трех мужиков, сопернику помогавших. Он пришел в себя раньше всех. — Так значит, нас не будут казнить?
Я хотел сказать еще что-нибудь бравурное, но вдруг выпустил воздух из груди и нормальным голосом ответил:
— Нет, не будут. Вы будете жить. Король считает, что вы в бою заслужили жизнь и медали, а вместо тюрьмы — строгую морскую службу. И я тоже так считаю.
И, снимая свою парадную морскую шляпу с жесткими полями и вытирая взмокший от речи лоб, добавил:
— Я рад, что воевал с вами, ребята.
Ребята — убийцы, грабители, бандиты — молчали, открыв рты. Они, очевидно, долго пытались забыть о заслуженной веревке, ждавшей их в конце отсрочки. Отсрочка называлась войной.
Моряки, стоявшие в рядах позади моих уголовников, начали улыбаться во все лицо, поняв, что происходит. Сзади одобрительно зашумели. Я обернулся и обомлел. Человек пятьсот штатских, в том числе женщин и детей, стояли сзади и внимали каждому моему грубому слову. Надо было выходить из положения. Я повернулся к толпе штатских и, поклонившись, вежливо сказал тоном воспитанного дворянина:
— Прошу прощения, господа, за мой несдержанный язык. Война, знаете ли… и флотские традиции.
В толпе понятливо закивали, зашумели и замахали руками. Но мои моряки так обалдели от неожиданно подаренной жизни, что даже не засмеялись, как обычно делали в ответ на мои шуточки. Я повернулся к ним, и — счастливая мысль — вытянув вперед руку со
— Да здравствует его величество король!
И они рявкнули, подчиняясь приказу и мигом придя в себя:
— Слава королю! Слава королю! Слава королю!
Слава богам — парад начинался. 'Что стоите, обезьяны? Стройсь!' — привычно рявкнули мичманы, зажимая собой строй с обеих сторон. 'Становись!' — гаркнули офицеры, и я среди них. Мы выровнялись. Запела труба — и пехота впереди нас пошла маршем: сначала мечники, потом пикинеры, за ними тяжелая пехота — гренадеры.
Выглянуло из-за облака солнце, и парадные мундиры засияли шитьем. Ритмично загрохотали барабаны. Это был парад по случаю победы в тяжелой трехлетней войне, так что войск было собрано много. Грянули оркестры, сегодня, в виде исключения, игравшие очень слаженно. Значит, первые ряды уже проходили мимо королевской семьи, принцев крови, герцогов, графов и баронов.
Мы вышли на марш. Я шагал на левом фланге моего сводного взвода сразу за отрядом матросов с лучших крейсеров. Я чувствовал себя победителем, спасителем страны от имперцев. Мои солдаты шли со слезами на глазах, подозреваю, не от парада, а от новостей, но держали они строй и шаг очень хорошо. Не хватало после стольких боев опозориться на парадной площади столицы — подумал я, и сразу с волнением начал уверять себя — не опозоримся, пройдем молодцами. И впрямь, когда первый ряд под музыку флотского марша начал проходить мимо короля, мы шагали ровными рядами, точно в ногу, по-флотски вразвалочку. Под ноги нам бросали цветы. При виде трибун я стал вдруг совершенно спокоен. Я снял правой рукой, как полагалось, форменную шляпу и приложил ее к груди, положив левую руку на парадный палаш. Маршируя, я подчеркнуто твердо, как полагалось офицеру флота, глядел на его величество. Он приветствовал нас рукой, увидев штандарт Черного Флота, наилучшего из флотов, как мы говорили друг другу. 'Слава королю!' — по взмаху моей руки зарычали мои моряки. Лица их стали восторженными — действовал душевный подъем парада.
Вокруг нашей колонны повсюду сияли золотые трубы оркестров. В громе музыки, буханье барабанов и общем реве мы шли мимо усыпанных драгоценностями рядов высшего дворянства. Отец, дядя и знакомые нашей семьи замахали, узнав меня. 'Сергер!' — закричали мама и сестры. Я отвел шляпу от груди и на ходу помахал ею маме. Она, кажется, плакала, видя сына в рядах героев.
Я, всегда ироничный, сейчас чувствовал себя на короткое время — счастливым.
После парада мы маршем шли по городу. Оркестры морской пехоты и флота шагали перед нами, ведя в порт. Толпа ревела, бросала цветы, матери поднимали детей — показать защитников Родины, идущих на корабли с парада. Тяжелая трехлетняя война кончилась.
В казармах я еще раз построил мокрых от парадного марша матросов и официально зачитал им приказ. Затем командир бригады капитан-полковник Латор и я дали положенный по закону час на размышление и собрали письменные согласия. Согласились, конечно, все.
После оформления списка помилованных я выдал матросам 'от себя' денег на праздничную выпивку в казарме, отпросился у Латора к семье до утра и ушел из казарм. Мой слуга Адабан уже ждал с лошадьми у ворот гавани. Я привычно прыгнул в седло, и мы поехали домой.