След чудовища
Шрифт:
— Вы, Квант?
— Есть такая проблема. Рыба, известно, валом прет в тот последний день, когда весной лед вот-вот оторвет от припая и унесет в море. Ну, а люди толпами прут за рыбой на лед в этот день. Потому что за час можно три пуда отборных лещей натаскать. У меня так на Рыбинском море знакомец погиб. Фотограф-портретист-цветовик. Не то провалился, не то унесло. До двухсот человек уносило.
— Жадность, она губит, — подбил итог Варсонофьич. — Про жадность и сказ мой будет. Ты ответствуй мне, Квант: на что знакомцу твоему были три пуда? Не сберег бы он их, не унес, не вывез, проквасил да выбросил, А ловил! Обезьяньего азарту ради ловил. И прочие люди дорвутся в места, уток
1
Калюный — красноватый (забайк.).
а ежели лошадь, так:
да только в азарте алчности бьют скот все равно.
Наступило молчание. После молчания общий совет решил: в проблему «Алчность человека в природе» вклиниваться.
Утром грохнули в дверь кулаком:
— Экспедиция! С вещами выходи строиться. Будем знакомы: шофер Управления охотничье-промыслового хозяйства Николай Туркин.
Ыйна Сауна со всех сторон обошла наш ГАЗ-66 и деловито унтом попинала баллоны. Из печной трубы над будкой, установленной в кузове, шел дым.
— Пора грузиться, — сказал Туркин. — Нам тыщу километров махать.
— Нам грузиться в момент, — зашустрил Варсонофьич. — Мы такое товарищество — Голь, Моль и Ноль, все пожитки в нагорбнике.
И закинул нагорбник в будку. Ыйна Сауна разместилась в кабине. Грузовик взревел двигателем и рванул. Мелькнули за окном читинские улицы — и машина помчалась к Яблоневому хребту.
В будке был полумрак. Трещали в печке дрова. Со спальных мешков приподнялись двое.
— Борис Сенчуков, директор областного краеведческого музея.
— Николай Антонович Шенгольц, председатель областного общества охотников. Прежде всего прошу обратить внимание на приметы нашего грузовика. На нем проводятся рейды по обезвреживанию, поискам и спасению алчников. Значит, приметы их автомобилей такие же: помятая кабина и исцарапанная краска на ней — от подминания тонкоствольной северной тайги под себя. И еще нестандартная будка в кузове, окованная железом: ведь стандартный тент с утеплением в момент изорвет о сучья деревьев в тайге. А главное — большой люк в крыше будки. Он никак не для любования звездным небом. В этом люке, высунувшись по пояс, стоят ночами два человека: один — с авиационным прожектором, другой — с карабином. Итак, товарищи, увидев
Позади остались Романовка, Талая, Телемба, к вечеру мы были возле Витима.
— Смотрите, как выглядит это, — показал в окошечко Борис Сенчуков.
— Умереть-уснуть! — глянул и ужаснулся Квант.
Вся местность, все пади, елани и ерники до предгорий были истоптаны следами вездеходных машин. Здесь с прожекторами процеживали каждый уголок тайги, каждый увал, каждую речку.
— Только две речки в области были не тронуты автомобильным разбоем до последнего времени, — сказал Сенчуков, — Нилькиса и Юмурчикэн. Но в январе проник и туда неизвестный «Урал». Бывшее белое пятно будет иметь теперь явно красноватый оттенок — от крови зверей.
А вскоре водитель Туркин ударил по тормозам.
— Привал, — забормотал радостно Варсонофьич.
Но Туркин затормозил не для привала. След ЗИЛ-131, дугой проложенный по целине ерников, вдруг прерывался на середине дуги и дальше — в сторону леса — шел пряменько, как по шнуру.
— Вот такие следы от колес всегда, когда стреляли по зверю и поехали его подбирать, — сказал Шенгольц.
И через полтораста метров мы во всем разобрались. Здесь были три лося: бык, матка и теленок-зоргол. Теленка и матку убили, бык спасся, ушел. На пропитанном кровью снегу валялись отрубленные головы и внутренности, наспех прикрытые шкурами.
— Ужасно! — сказал Глеб Олегович Семужный. — Вездеходность современной техники стягивается петлей на шее природы.
— Алло! — встревожился Квант. — Алло, где Варсонофьич?
Закат угасал. Низко в хребты пролетела совка. Мороз подходил к пятидесяти. Шенгольц дважды выстрелил из револьвера. Издалека отозвалось: э-ооо!
ГАЗ-66 занырял в складках местности дедовым следом. Километрах в двух, на границе ветровального леса, мы разглядели костерик. Варсонофьич сидел у костерика и подтачивал нож.
— Вона, — сказал Варсонофьич, — вы рази не видели, что бык тоже стрелян? Вон он лежит-то, бык, отошел всего ничего да стомился. По его, гля, следам и пойти изленились
— Сволочное дело, — сказал Квант, хватанув снегу ртом. — Ну, отрезай, что ли, дед, на бульон свежанины.
— Какое! — сказал Варсонофьич и показал на подрезанную им шкуру задних лосиных ног — Завонялась уже свежанина.
— Да, — сказал Глеб Олегович. — Травоядное, на любом морозе не распотрошенное в первый день, на второй день пропадает. Ночуем, товарищи.
Чай пили в будке, тесно сидя плечом к плечу.
— Я сгорать от стыда, — сказала Ыйна Сауна, плача в чай. — Я горевать, что я не есть эскимоска, что профессор Семужный не есть эвенк, что Моралевич не чукча, что Квант не ороч, что Варсонофьич не ительмен. Люди светят машины прожектором, стреляют дальнобойный экспресс-винтовки, вытряхивать матку с теленком из шкур, бросить раненый зверь, бежать. Как воры. А эвенк может убить пять косуля, но убивает один, столько, сколько нужно в еду. Ничего лишний. У эвенка нет раненый зверь. Есть высокий музыка — «Концерт для охотничьего рога» Моцарта. Это целиком эвенкийский музыка. Не тех, у кого ЗИЛ, прожектор и шестикратный прицел.
— Предлагаю подвести черту первой экспедиции, — сказал профессор Семужный. — Товарищ Квант Михайлов, пометьте чтобы выпятить после в отчете: обязать автохозяйства страны взять под контроль все маршруты машин повышенной проходимости.
— И эти автохозяйства тоже взять под контроль! — добавил спецкор.
А за ним, озаренный сполохами пламени из открытой печной дверцы, с поленом в руках, сказал Варсонофьич:
— Общество «Знание» чтобы организовало цикл лекций «Жадность, она губит». Ведь сколь зверей пропадает, да и людей тоже жалко, — и сокрушенно хлопнул заслонкой.