След исполина
Шрифт:
Варвар, которому по натуре отнюдь не была свойственна заносчивость, воспринимал все это совершенно спокойно, с горделивой невозмутимостью и достоинством, что еще более привлекали к нему сердца солдат.
..Орин ехал, прищурившись от яркого утреннего солнца, и, слыша позади себя шум, издаваемый его войском, чувствовал успокоение. Он часто оглядывался, и сердце его переполняла гордость, когда он видел стройные, уходящие вдаль колонны — они тянулись по полям, поднимаясь по склонам и спускались в лощины. Армия… сильная армия. Армия,
Орин посмотрел на дорогу, поднял руку и yкaзал на северо-запад.
— Сафад, — сообщил он Конану, — лежит вон за тем лесом.
— А мы сможем дойти до леса хотя бы к вечеру
— Легко. Мы станем там лагерем. А к утру завтрашнего дня мы увидим и сам Сафад, — произнес он голосом, наполненным и пылом, и горечью.
Конан удовлетворенно кивнул. Болард ехал рядом с ними, такой же неразговорчивый, как всегда. Его можно было принять за статую, посаженную на коня — все утро он безмолвно просидел в седле, погруженный, как подумалось киммерийцу, в свои тягостные мысли.
— Конан, а почему ты пустился в странствия? — спросил его Орин. — Что заставило тебя оставить свой родной дом и взять в руки меч, чтобы сражаться на чужой стороне?
— Ты считаешь, я слишком далеко забрался от гор родной Киммерии? — варвар усмехнулся. Что за странный вопрос…
— Нет конечно. — Орин улыбнулся. — Но… мне никогда прежде не доводилось встречать твоих соотечественников, они редкие гости в
наших краях. Мне просто интересно. Каждому путешественнику есть что рассказать, и каждый странник имеет богатый опыт. А его можно приобрести только по прошествии времени и пройдя долгий путь.
Конан нахмурился — а затем встряхнул головой, так, что его густые черные волосы, непослушные, развевающиеся на ветру, упали ему на спину.
— Когда я был совсем молод, все мои родные погибли, — сказал он Орину. — Убили всех, а меня взяли в плен. Я стал гладиатором в Халогe, затем бежал. С тех пор… много где побывал и нигде не задерживался надолго. Как будто ветер странствий подталкивает меня в спину, не давая усидеть на месте. Но мне нравится такая жизнь!
Они спустились с холмов и теперь ехали по долине.
Монотонно покачиваясь в седле, Конан смотрел на дорогу, и вспоминал многие другие, по которым он странствовал, будучи воином, точь-в-точь похожие на те, по которым он, конечно, будет следовать завтра, и через день, и…
Кромки леса они достигли уже в сумерках, и там разбили лагерь. Ночное небо было чистым и безоблачным, а воздух — очень теплым; на небе сверкали звезды, сияние которых серебристым узором отражалось на ветвях, покрытых мхом. И страх, рожденный под влиянием колдовства и неизвестности, который сопровождал воинов в пути, теперь, казалось, неведомым образом исчез, испарился.
Это трудно было объяснить, но Конан чувствовал, как страх, владевший всем войском, исчезает — это ощущение испытывали и Орин,
— Ты это чувствуешь? — спросил он у Дестана Боларда; Конан стоял поодаль и прислушалась к их разговору.
— Занавес поднялся, — ответил тот своим глухим, металлическим голосом, — и дверь открылась.
Орин всмотрелся вдаль, пытаясь сквозь редкие деревья увидеть ночной Сафад.
— Он там, — произнес барон, — хотя мы его и не видим. Ни огней, никаких признаков жизни… — Он повернулся к Боларду и строгим, неожиданно гневным голосом спросил: — Что он сделал, Дестан? Что он сделал?
Болард не отвечал.
— Я не вижу Сафад. Неужели он полностью его разрушил? — Голос Орина дрожал от гнева; мускулы на руках вздулись, а руки сжались в кулаки.
— Он не исчез, — ответил Дестан угрюмо.
— Это ловушка… Болард пожал плечами.
— Не знаю. Я знаю, что это ощущение идет оттуда. Усхор все еще там. Он словно накрыл город покрывалом. Его присутствие на земле может быть незаметным, но сам он и его колдовство остаются. — Его слова — жесткие, зловещие — звучали убедительно, они принадлежали человеку, прошедшему все круги преисподней.
Орин отошел в сторону, чтобы прийти в себя после слов Боларда — обдумать их как следует и молча излить свою ярость. Но Конан, проводив взглядом Орина, повернулся к Дестану.
— Такое чувство, будто облака наконец рассеиваются, — сказал он. — Ты действительно уверен, что Усхор там?
Болард усмехнулся.
— Усхор может управлять даже чувствами. Если даже вокруг покой, знай, что за ним прячется назревающая буря.
Он развернулся на пятках и ушел. Конан, глубоко задумавшись, смотрел ему вслед. Ночь была ясной, звезды сверкали и казались такими же яркими, как капельки росы, освещенные солнцем.
Такими же яркими, как капли росы, которые — вспомнилось ему — сияли в лучах солнца два дня назад, до того, как налетела буря…
Они увидели Сафад утром следующего дня.
Город стоял иа вершине высокого холма, окруженного жидкими рощами и плодородными полями и пастбищами. Обнесенный высокой стеной, безмолвный и одинокий, город не подавал признаков жизни.
— Он выглядел так же, когда мы оставили его, — сказал Орин. — Такой же заброшенный…
Конан чувствовал, что человек, который, вытянув шею, сидел в седле рядом с ним, напряжен и взволнован; его руки крепко сжимали поводья, а глаза были устремлены на город — барон пытался отыскать признаки вероломного колдовства. Утро было безмятежным. Небеса сияли лазурью, но птиц в воздухе не было. Все вокруг выглядело заброшенным — тут и там в бороздах валялись плуги, а мотыги и колышки для саженцев остались лежать там, где их бросили.