След обрывается у моря...
Шрифт:
А ведь прошло всего восемь суток, как мы вышли на патрулирование. Восемь суток, а мне кажется, что прошло много месяцев напряженного, трудного, каторжного плавания. Теперь я начинаю понимать, что одно дело – просто быть в море и совсем другое – быть в море, непрерывно ожидая тревоги, неожиданности, ожидая врага, выискивая этого врага в бесконечном пространстве Балтики...
Я напрягаю все силы, чтобы встать, но тут же резкий рывок бросает меня назад, на узкую твердую койку. И снова я не могу от нее оторваться. Что бы я только не дал сейчас за десять минут она!
И
Я вылезаю из люка и, стараясь не скользить подошвами по линолеуму, которым устлана палуба рубки, с трудом удерживаю равновесие у стола. Я вижу профиль Алексея Дмитриевича Пименкова. Он будто не замечает меня, склонившись над картой. Потом, не поворачивая головы, говорит:
– Ну как, отдохнули, штурман? – И, широко улыбаясь, добавляет:– Поправили свое хлипкое здоровьишко?
«Хлипкое здоровьишко» – одно из любимых выражений командира.
– Ухумм-м, – киваю я головой, постепенно приходя в себя. И вдруг чувствую, что мне становится легче. – Поправил, – говорю, улыбаясь, и тру ладонями глаза.
Мой командир – из тех, кто не любит ни спешки, ни преждевременных выводов, ни опрометчивых шагов. Он около пятнадцати лет провел на границе, и граница приучила его быть осторожным. Он не любит спать в походе. Я помню, как во время одного многодневного патрулирования он соснул самое большее три раза, и то на часок – полтора. Зато, возвратившись на базу, отсыпается сутками.
На его счету самое большое количество задержаний. Говорят, что ему просто везет, но, как я потом убедился, везение здесь ни при чем. Опыт и мастерство судоводителя сочетаются в нем с непостижимым «чутьем» пограничника и качеством, о котором я уже говорил, – умением «постоянно волноваться».
Но первые дни я был совсем не восторженного мнения о своем командире. Дело в том, что он буквально не давал мне минуты покоя...
Сразу же после вахты, когда я спешил в свою крохотную каюту, меня останавливал его спокойный голос:
– Подождите, штурман. Давайте поработаем...
Шепча про себя проклятия, я возвращался к столу, брал линейку, карты и ждал.
– Так, – неторопливо говорил Алексей Дмитриевич. – Значит, пеленг... дистанция... – он задумчиво стучит пальцами по столу, – дистанция до цели тридцать кабельтовых.
Я склоняюсь над картой, стараясь как можно скорее отделаться от назойливого командира. Произвожу подсчет...
– Скорость – шесть, – буркаю наконец я.
– Отлично. – Пименков улыбается. – А теперь поднимитесь-ка на мостик. Допустим, надо подойти к цели...
– Поспать бы, товарищ капитан третьего ранга... – говорю я.
– Поспать? – Пименков поднимает брови. – А, поспим, поспим. Вот на базу придем – ох, поспим!..
Чертыхаясь про себя, я лезу на мостик.
– Регланчик не забудьте! – бросает командир вдогонку.
Сжав зубы и коченея от встречного ветра, я хмуро гляжу вперед, туда, где графитово-серая вода Балтики смыкается с таким же серым, безразличным небом. А когда спускаюсь вниз, меня встречает невозмутимое:
– Допустим,
Но странно, чем чаще повторяются такие «истязания», как я их называю про себя, тем чаще я вхожу во вкус «имитации задержания». И потом уже часто бывает так: даже будучи приглашен в гости в командирскую каюту (а такое в дальнейшем случалось все чаще), даже за чашкой крепкого командирского чаю, во время шахматной партии я вдруг, забывшись, горячо спорю, как, по моему мнению, следует вести себя, если нарушитель отказывается повиноваться.
Во время этих споров я узнавал множество интересных вещей. Больше всего мне запомнилось то удивительно изощренное разнообразие средств, к которым прибегают нарушители. Рассказывая о них, Алексей Дмитриевич перечислял самые удивительные случаи.
Однажды, идя полным ходом вдоль госграницы, корабль нашей пограничной части заметил проплывший прямо у борта ящик из-под консервов. На корабле не обратили на него особого внимания – мало ли может быть в прибрежной полосе плавающих отбросов. Возвращаясь через несколько часов этим же курсом, корабль снова нагнал пресловутый ящик. Полагаясь только на свое чутье, вахтенный офицер приказал вынуть ящик багром из воды. Матросы, подцепившие ящик, увидели под ним торчавшую из воды дыхательную трубку...
Это произошло всего за несколько месяцев до моего прихода. А вот другой случай.
Один из кораблей части задержал иностранную шхуну, занимавшуюся хищническим ловом рыбы в наших водах. Она была доставлена в порт, улов изъят, а капитан шхуны, долго извинявшийся и ссылавшийся на плохую навигационную аппаратуру, из-за которой он сбился с курса, полностью признавал свою вину и с радостью обещал заплатить штраф. Он даже сказал, что сочувствует коммунистам и собирается у себя на родине вступить в марксистскую партию. Однако при повторном осмотре в носовой части шхуны было обнаружено тщательно замаскированное ультрасовременное устройство для фотографирования береговых объектов...
Помню, это сообщение произвело на меня какое-то особенное впечатление. Через несколько минут я вышел на мостик и долго с ненавистью оглядывал в бинокль хмурый балтийский горизонт, выискивая там силуэт шхуны и шепча сквозь зубы ругательства. Полчаса потребовалось мне на то, чтобы увидеть вдали злополучное суденышко, болтающееся в дрейфе. И тут я с какой-то злобной решимостью, убежденный, что это нарушитель, сыграл боевую тревогу.