След пираньи

Бушков Александр Александрович

— То-то и оно. От нас ждут нечеловеческих хитростей, а мы им — примитив. Хорошо срабатывает.

— А если пожар?

— Напряги память и подумай хорошенько, — сказал Мазур. — Ты когда-нибудь слышала про пожар на железнодорожном вокзале?

Она добросовестно задумалась. Мазур остановил ее, отошел к бело-синему киоску и купил обоим мороженое. Вернувшись, сунул ей красивый пакет и поинтересовался:

— Ну как, вспомнила?

— Ты знаешь, как не бьюсь, припомнить не могу… — сказала она с удивленной улыбкой.

— То-то, —

осклабился Мазур. — Горят дома, бензохранилища, леса и отели. А железнодорожный вокзал — нечто незыблемое и с пожаром никак не ассоциируется. Если и загорится, раз в сто лет. И потом, есть еще один нюанс… Мы сейчас совершенно слились с толпой — никуда не спешим, никакой поклажи не имеем. Если нас каким-то чудом и засекут, брать тут же ни в коем случае не будут. Станут следить, справедливо рассудив, что сокровища мы куда-то запрятали. Ты не видела слежки, когда отъезжали от вокзала?

— Не было никакой слежки. И за тобой, когда ты возвращался, никто не шел.

— Вот видишь, — сказал Мазур. — Честно говоря, у меня было желание отправить кассеты обыкновенной посылкой. На шантарский адрес кого-нибудь из знакомых. В советские времена я бы рискнул — но сейчас почта работает похуже, чем у вас лет сто назад на Дальнем Западе. Впрочем, в советское время мы бы с тобой в жизни не встретились и такую операцию не крутили бы… Постой здесь, долижи мороженое. Если пристанут знакомиться, гордо отворачивайся.

Он взбежал по ступенькам к двери в торце панельной пятиэтажки, над которой висела вывеска «12-е почтовое отделение». Минут через пять появился на улице. Джен с презрительным видом смотрела на поток машин, а возле нее вертелся сын кавказских гор в своей национальной одежде — замша, золото на пальцах и во рту, сизая трехдневная щетина — и уныло, без особой надежды, тянул:

— Дэвушка, правда нэ хочешь в рэсторан, да?

Мазур дружелюбно похлопал его по плечу:

— Дарагой, это не ты на лестнице стодолларовую бумажку потерял?

— Какой лестница, да? — встрепенулся сын гор.

— А вон, где почта, — сказал Мазур. — На лестнице лежит, и президент на ней такой солидный… Вроде тебя такой.

— Разыгрываешь, да?

— Канэчно, да, — сказал Мазур, взял Джен под руку и направился прочь. Оглянувшись, увидел, что бог весть какими ветрами занесенный сюда горец все же философски озирает лестницу — вдруг да и в самом деле залежался зеленый президент?

— Ну что? — спросила Джен.

— Как в старом анекдоте, — ответил Мазур. — Есть одна плохая новость и одна хорошая. Телеграмму я отправил. Отметился, теперь генерал будет знать, где мы. Эта новость, понятно, хорошая…

— А плохая?

— Не такая уж плохая, но все-таки… Междугородный телефон у них только в одном месте — на центральном телеграфе. Раньше была еще парочка отделений, но в последние годы, как водится, навели экономию. Идя навстречу пожеланиям населения.

— Как?

— Тебе этого не понять… Это только мы понимаем.

В общем, все почтовые отделения они вряд ли возьмут под контроль — это им не прежние времена, да и невозможно просмотреть абсолютно все телеграммы, идущие в Шантарск, моя к тому же вовсе не зашифрована, просто условный сигнал… А вот поставить на телеграфе постоянный пост — вполне реально. Но идти туда придется — иначе как получить дальнейшие инструкции? Та же ситуация, что и у тебя… Не следовало бы, но приказ недвусмысленный. Ага, вот и твой семьдесят девятый… Пару кругов вокруг сделаем для надежности?

— Обязательно.

— Может, и номер квартиры наконец выдашь?

— Ну зачем тебе?

— Чтобы осмотреть все подходы. Вдруг тебе в окно прыгать придется?

— Третья, — неохотно сказала она.

— Так, — присмотрелся Мазур. — Первый этаж, значит. Постой, а я рекогносцировочку проведу…

Он не спеша подошел к подъезду, где сидели на лавочке три бабки, и возле них крутилась беспородная желто-рыжая собачонка. Присел на корточки. Собачонка — еще щенок, сразу видно, — тут же радостно кинулась к нему поласкаться. Почесав ее за ухом, Мазур спросил:

— Бабушки, а однокомнатные квартиры в подъезде есть?

Они воззрились на незваного собеседника довольно подозрительно. Мазур, изобразив самую простецкую улыбку, поторопился сообщить:

— Если бы я был вор — замками бы интересовался… Мне б однокомнатную снять.

— С женой разводитесь? — поинтересовалась одна.

— Нет, — сказал Мазур. — Офис хочу открыть. То бишь— контору.

— Во-о! — закивала самая старая с недоброжелательным видом. — И до нас добрались. Офис ему понадобился. А потом девки пойдут, пьянки, за тобой следом и рикитеры явятся… Размечтался! Вон, в семьдесят седьмом пустили одного такого, теперь по лестнице пройти жутко…

— Да я-то рэкетирам не нужен, — сказал Мазур. — Доходы больно уж маленькие. Я аптеку открыть хочу.

И угодил в точку — бабульки моментально оживились, преисполнившись самых добрых чувств.

— Аптеку? — переспросила самая худая. — Слышали, подруги? Вот это дело, а то пока дойдешь до Камышинской, сто раз помрешь… А не врешь? Тот армян из семьдесят седьмого тоже сначала наобещал…

— С места не сойти, — сказал Мазур. — Место бойкое, улица центральная — в самый раз для аптеки. Повесить вывеску побольше и покрасивее, чтобы издалека видели…

Отношение к нему переменилось кардинальнейшим образом.

— Однокомнатную? — сказала самая старая уже заинтересованно. — Так у нас на всех пяти однокомнатные. Третья, над ней, значит…

— Седьмая, — беззвучно пошевелив губами и воздев глаза к небу, подсказала сидящая рядом. — Седьмая, потом одиннадцатая, за ней, на третьем, пятнадцатая…

— Нет, мне бы на первом этаже, — сказал Мазур. — Каково больным будет наверх карабкаться?

— Я ж говорю — третья. Только этот коммерсант, может, и не сдаст?