След пираньи

Бушков Александр Александрович

— Ну, это он напутал, — сказал Мазур. — Я ему показывал свое офицерское удостоверение, вот это самое. Не разобрался сгоряча, надо полагать.

— Надо полагать, — повторил Бортко. — Так он сам и заявил на втором допросе, три дня спустя. Горячо заявил, прямо-таки вращая глазами и махая руками для пущей убедительности. А в глазах-то у него страх стоял, я такие глаза знаю, насмотрелся… Так он мне доказывал, будто в первый раз напутал, что жалко было болезного…

— Ну, это ваши заморочки, — сказал Мазур. — Я вам рассказал, как было. Если у вас есть другая

информация…

— Господи, откуда? — развел руками Бортко. — Ошибся человек, бывает. Ну с чего бы вдруг вам милицейским удостоверением размахивать, когда у вас есть свое, авторитетнее? Да и где вы милицейское взяли бы? И зачем? Вы же не гангстер, в самом-то деле, и интересы ваши, как мне намекнули, направлены на зарубеж… Вы уж простите за нескромный вопрос, но в вашей семейной жизни не было ли трений или иных скандалов на разнообразной почве? Мало ли что бывает…

— Куда вы клоните? — спросил Мазур прямо.

— Изучаю проблему, как оперу и положено, — сказал Бортко. — Был у меня, знаете ли, печальный случай. Один тип, к стыду нашему, милицейский капитан, решил убить женушку. Не угодила чем-то, дело житейское. И убил, козел. Три раза ткнул ножом прямо на дому, а потом убеждал всех, что это ему садистски отомстили уголовные клиенты. И убедил почти, знаете ли. Только нашлась в его показаниях крохотная прореха, вовсе даже пустячная, однако отыскался рядом опытный опер, который за эту промашку тут же ухватился, ну, и размотал клубочек.

— Слушайте… — повысил голос Мазур.

— Да бог с вами! — Бортко излучал сочувствие и доброжелательность. — Я никаких параллелей не провожу и ассоциаций не ищу. Только органы, будет вам известно, — механизм громоздкий и разветвленный. И ваши показания, как любые другие, путешествуют по этому механизму достаточно долго. И на многих этапах попадается хмурый, изначально подозревающий всех и вся народ. Рано или поздно появляется какая-нибудь желчная физиономия, набравшаяся хамства задать циничный вопрос: «А отчего это показания вашего потерпевшего основаны на его собственных словах? И только?»

— Уже задали?

— Можно сказать, — неопределенно ответил Бортко. — Тысячу раз простите, я ведь не из пустого любопытства стараюсь, понимаю, каково вам… Но факты — вещь упрямая. В купе — два трупа. И вы — единственный свидетель.

— А как насчет презумпции невиновности? — спросил Мазур сквозь зубы.

— Так никто ж ее не отменял, — сказал Бортко. — Я вам просто объясняю, какие вопросы возникают в иных умах — и не более того. А знаете, из-за чего эти вопросики возникать начали?

За спиной Мазура тихо стукнули ножки стула, чуть погромче стукнула дверь. Он обернулся — парня в комнате уже не было.

— Все предельно упростилось бы, окажись ваш злодей поездным вором или иной уголовной шпаной, — сказал Бортко серьезно. — Но это ведь не уголовник и не ошалевший наркоман — покойный гражданин Денисов, как вам, должно быть, неизвестно, был человечком довольно приличным. Трудился на ниве маркетинга в шантарской фирме с лирическим названием «Синильга». Я бы, конечно, за стопроцентную

добродетель покойного не поручился, частные фирмачи — тот еще народ, но признаюсь вам откровенно: компроматом на него не располагаю никаким. И какого черта он делал в том поезде — притом трезвый и наркотиков не кушавший, — никто внятно объяснить не в состоянии. И совершенно непонятно, зачем ему понадобилось убивать вашу супругу.

— Я его в жизни не видел, — сказал Мазур.

— Не сомневаюсь, — кивнул Бортко. — До этого печального случая ваши с ним пути никак пересекаться не могли— вы с супругою обитали в Питере, он — в Шантарске, где ж вам было познакомиться, а тем более на какой почве враждовать? Нигде не могли пересечься засекреченный балтийский каперанг и сибирский коммерсант… А вот взяли и пересеклись. Если б вы до того в вагоне-ресторане поскандалили — все зацепка. Но не было в том поезде вагона-ресторана, и ехал он, согласно билету, за три вагона от вас…

— А отпечатки на пистолете?

— Его отпечатки, тут вы правы, — кивнул Бортко. — И кобура от этого пистолетика была у него под мышкой. И пистолетик был насквозь незаконный. Только это ведь ничуть не объясняет странности всего происшедшего…

— Ну, а я уж тем более объяснить не могу, — сказал Мазур. — Только убил ее он. Некому было больше.

— Верю, — сказал Бортко. — Хотя и в толк не возьму, зачем ему понадобилось. Никто у него вроде бы маньяческих наклонностей не замечал. Вот только шефа, увы, не расспросишь: убили хозяина «Синильги» пару дней назад. Так чистенько и грамотно положили вкупе с женой и охраной, что получается классический тупик… Ну, мало ли. Задолжал кому или дорогу перешел. Нынче у нас норовят самые разные проблемы пулей решать… — Он покосился вбок, на стену. — Словом, пошли сплошные загадки, самые неожиданные пересечения… Вы, кстати, во время отпуска по тайге не гуляли?

— Нет, — сказал Мазур.

— А я тут краем уха слышал, что вы в Курумане какой-то плот строили. Основательное сооружение.

— Строил, — сказал Мазур. — Сначала и в самом деле хотели сплавляться. Потом жене что-то разонравилось — и поехали в Аннинск к Вите Шагарину.

— А плот куда делся?

Мазур пожал плечами:

— Проплыли мы всего верст пятьдесят — до Кареева. Там сели на поезд и поехали в Аннинск. А плот я пустил по Шантаре — что с ним было делать, не продавать же? Кому он нужен?

— Действительно… Дальше Кареева не добрались?

— Я же сказал.

Теперь и Мазур покосился на стену, точнее — на зеркало. Было в нем что-то неправильное. Рамка чересчур толстая, а само зеркало чересчур уж вровень со стеной. Вполне можно допустить, что это «стекло Гизелла» — зеркало с односторонней прозрачностью. По ту сторону может торчать целый взвод и пялиться на тебя во все глаза — а ты не увидишь ничего, кроме обычнейшего зеркала. А ведь похоже… То-то и парнишка смылся. Свободно могли отыскать кого-то из тех лесных пожарников… ну, а что это им даст? Устные заверения, никакими доказательствами не подкрепленные?