След
Шрифт:
И о том без устали пророчествовал Гурген. Однако отчего-то недоступны были уши хана для его слов, они вызывали лишь досаду и раздражение.
«Неужели так велика воля Аллаха, что зрячим застилает глаза, умных отвращает от знания, осторожных делает легкомысленными, а смелых трусливыми?..» - изумлялся Сульджидей, и отчаяние сокрушало сердце старого охотника, воина и мудреца.
Видно, одно лишь ему оставалось: из последних сил досаждать беклеребеку Кутлук-Тимуру. Что он и делал при всяком удобном случае. Потому и поддерживал Михаила. Потому и чернил, сколько мог, московского князя.
Но на самом деле до русского улуса Сульджидею не
Иса Сульджидею казался слабым.
Что ж, и мудрецы ошибаются…
Уж где он про то прознал, сказать трудно, но о жизни русского улуса и об обстоятельствах распри, а главное, о свойствах души претендентов Гурген Сульджидей знал неожиданно много.
– Не льстись, хан, Юрьевыми посулами, - предупреждал он.
– Ныне даст полтораста, а завтра и малой пятины с него не возьмёшь. Сам знаешь, слаба Русь! А не далеко бежит конь в худом теле.
Ну про то, что Юрий завирается, хан и сам, предположим догадывался, а вот, например, о том, что московский князь девкам-ведуньям глаза самолично колет, впервые услышал. Но лишь пожал плечами: и то для правителя изъян не велик.
– Не велик, - согласился бохша.
– Хотя жестокость не к девкам приемлема, но к врагам. Однако же и то заметь, хан: не с простой девкой забавился, а с ведуньей. Не для забавы, от страха он ей глаза выколол! Какого пророчества убоялся? Или нужен тебе слуга, чей путь чёрен?
А в другой день рассказал, как дрогнул Юрий в бою. Таких-то воинов, если отыскивались вдруг среди них, монголы, прежде чем убить, на позор одевали в бабье платье и к ослиным хвостам привязывали. Потому и не было среди них трусов.
– Или нужен тебе, хан, трусливый слуга? Равнодушно молчал Тохта, глядя мимо советчика.
«О чём мыслит?» - недоумевал Сульджидей, не в силах постичь величие хана, и не требовал, как некогда, - умолял:
– Не помогай ему хан - он слаб! Сказано: не помогай слабому, лишь руки оттянешь. А когда сам ослабеешь, он предаст тебя! Сказано: помоги сильному, ив трудный час он не оставит тебя.
И то знал Тохта. Но давно уж не убеждала его Тургенева мудрость.
Ныне слабый станет опорой, завтра сильный убьёт. Когда просил он помощи у Ногая на братьев, разве был он слаб? Кабы был слаб, так не братья, а он, Тохта, давно бы гнил уже под курганом.
«Э-э-э-э, все врут мудрецы!»
И ещё Гурген рассказал Тохте о том, как Юрий в своей земле не в срок устроил ловы на зайцев. О, это был проступок! К охоте всякий хан, да и все монголы относились с особенным трепетом - это была их жизнь, их лучшая, счастливая жизнь, так похожая на войну. Но если в войне против людей допускалось нарушение любых законов, то законы охоты были святы, их нарушения карались смертью. Джасак воспрещал кому бы то ни было от марта до октября убивать всякую живность, будь то олень или заяц, дабы ничто не мешало расплоду! К Но Тохта и на этот раз даже не изумился глупости князя: много в мире глупых князей.
– Хан! Кто не может хорошо вести свой дом, тот не может хорошо вести и владение!
– чувствуя, что проигрывает, задыхался от старческой немочи и бессильно-яростного отчаяния последний великий ордынский волшебник бохша Сульджидей.
–
– Расскажи мне о Михаиле. Он действительно великий князь в своей, земле?
– Он велик, хан.
– Я не о том спросил, - поморщился Тохта.
– Я не так ответил, великий хан, - устало склонил голову Сульджидей и уточнил: - В его земле за ним - правда…
В то, что правда была за Михаилом, знали все, включая и правосудного хана. Но то была русская правда, а она у татар всегда немного стоила.
На то и ниспослало Вечно Синее Небо мудрость и силу монголам, чтобы править иными народами. Впрочем, не было особенной хитрости в приёмах их государей: сей зависть, пожнёшь вражду. Вражда исключает единство. А без единства Некрепко стоит всякий народ.
Так в чём же единство? В вере и власти. Да в общей беде. Беду и веру татары у русских отобрать не могли, а вот властью покуда распоряжались по-своему и вовсе не хотели менять установленного порядка. А порядок определён был исстари: кто более предан татарам и безжалостен к собственному народу, тот и князь на Руси. Все просто. Так что правосудному хану Тохте нечего было и придумывать нового.
К тому же многолетняя смута расшатала некогда прочное и жёсткое устройство внутренних дел Орды. А это, в свою очередь, не могло не отразиться на положении дел внешних… да Бог с ними, теми делами, они до нас не касаемы, но главное что вся эта татарская чехарда вокруг ханского трона сильно послужила во благо Руси, до которой у татар тогда просто не доходили руки. Разумеется, за исключением тех случаев, когда сами русские звали их поживиться на свой счёт. Но даже вопреки совершенной бездарности и слепоте князей Дмитрия да Андрея Александровичей, вместо достижения общего проку злобно теснивших друг друга, впервые от нашествия Баты Русь почувствовала хоть малое облегчение. Сама дань скостилась, не говоря уж о прочем.
Так вот теми внезапными льготами и торговал в Орде Юрий! И значит, его избрание было татарам выгодно, а следовательно, и предопределено!
О том и докладывал хану накануне суда могущественный беклеребек.
Звезда Кутлук-Тимура на небосклоне власти взошла внезапно, но ослепительно ярко! Будучи магумеданином и сыном влиятельного эмира в земле Ногая, во время последней войны он перешёл на сторону золотоордынского хана. Причём именно ему принадлежала заслуга в том, что монгольские нойоны в нужное время узнали о переговорах Ногая с презренными ху-лагидами. Это обстоятельство и послужило причиной возвышения Кутлук-Тимура.
Знать, заметило ум у Тохты, коли забыл он предупреждение Чингиза: никогда не доверяй изменникам, ибо предавший единожды и ещё предаст не однажды…
Как-то при осаде Самарканда, крепкого оплота Хорезмшаха, тридцать тысяч его защитников перекинулись на монгольскую сторону. Сначала Чингиз принял их любезно, но потом, когда пал Самарканд, велел беспощадно зарезать как изменников своему государю. Не было для Чингиза более презренных и ничтожных людей, чем предатели. А ведь Кутлук-Тимур, в отличие от тех монгольских нойонов, что перешли на Тохтоеву сторону, веру предал да и отца своего, а не только Ногая!