Следопыт
Шрифт:
— Дэвид, присаживайся.
Я сразу почувствовал, что что-то не совсем так.
— Итак, скажи мне, Дэвид, как получилось, что ты оказался так далеко на севере, зажатый множеством контактов?
Я сразу подумал: что это, черт возьми, такое? Где была светская беседа, поболтать, может быть, предложить выпить чаю? Я старался сохранять хладнокровие. Справедливости ради, для высшего командования было важно провести как можно более полный разбор полетов и как можно скорее после завершения миссии. Таким образом, можно было бы извлечь уроки, которые можно было бы передать другим патрулям Следопытов, не говоря уже о британских вооруженных силах в
— Был только один путь к цели миссии, — ответил я, — тот, который нам было приказано пройти по суше на автомобилях.
Он нацарапал записку в блокноте, лежавшем у него на столе. Тогда я понял, что он фактически устроил мне официальный допрос, то, что мы в армии называем «разговор без кофе». Это было бесценно. Когда миссии проходили успешно и все в патруле купались в лучах славы, все хотели заявить, что они были причастны. Но когда вас попросили совершить невозможное и дерьмо попало в вентилятор, все начали искать козла отпущения.
Какое-то время он молчал. Затем:
— Я так понимаю, вы пропустили свой сеанс связи в 16.00?
До этого момента я не понимал, что мы его пропустили, и Трикки тоже. Я вспомнил первый переход по мосту в Насирии, где мы безуспешно пытались вызвать штаб-квартиру Следопытов по TACSAT. Я предположил, что вскоре после этого мы, должно быть, пропустили сеанс. Но в то время мы были в движении и пересекали линию фронта, и, должно быть, именно поэтому мы забыли отправить его.
Я мог себе представить, каким кошмаром это было. В течение нескольких часов после того, как мы пропустили наш сеанс связи со штабом, там вполне могли опасаться, что мы скомпрометированы и находимся в бегах. Занесение нашего патруля в список «пропавших без вести» было бы одним из худших из всех возможных исходов для бригады.
— Мы пытались один раз, незадолго до 16.00, но не смогли вызвать штаб-квартиру Следопытов, — сказал я ему. — Должно быть, мы забыли об этом в пылу миссии. Но мы поддерживали постоянную связь в течение всего дня, и штаб-квартира была хорошо осведомлена о наших намерениях. В любом случае, мы были мобильны и продвигались через линию фронта противника. Вы не можете отправлять сообщения, когда вы мобильны, потому что вам нужно остановиться, чтобы настроить радиоантенну.
И снова он записал мой ответ. Затем он спросил:
— Почему вы продвинулись вперед передовых позиций Корпуса морской пехоты?
— Мы сделали это, потому что такова была наша миссия — двигаться вперед, провести рекогносцировку и отметить ВПП в Калат-Сикаре.
— В Насирии американские морские пехотинцы были прижаты к земле. Почему вы решили, что двигаться вперед безопасно?
— Я не думал, что это безопасно. Мы находимся в состоянии войны. Мы работаем в тылу врага. Это никогда не бывает безопасно. Но в разведданных, которые нам дали, говорилось, что район на север до аэродрома был «относительно безопасным». Мы связались с самыми передовыми подразделениями Корпуса морской пехоты. Они ничего не видели с точки зрения наличия противника, стоявшего перед ними. Мы продвигались вперед, опираясь на наилучшую доступную информацию. Оказалось, что она была совершенно неверной.
Лишь с большим трудом я держал себя в руках. Замечание о том, что мы пропустили сеанс связи, было справедливым, но это все больше и больше напоминало испанскую инквизицию. Мои кулаки начали сжиматься от ярости.
— Почему вы продолжали ехать на север после первого столкновения? — требовательно спросил он.
— Это стандартная процедура для
— Почему вы отправили только одно текстовое сообщение с докладом об обстановке, когда вернулись на американскую линию фронта? Вам не кажется, что штаб-квартире не помешало бы получить больше информации?
— Потому, что связист в моей машине, Трикки, стер шифрование, так как мы были окружены врагом и думали, что все вот-вот погибнем.
— Даже если так, почему вы не послали надлежащего боевого доклада с расходом боеприпасов?
Я не мог в это поверить. Это было сродни вопросу о том, почему я нарушил процедуры охраны здоровья и безопасности, когда я был убежден, что нас вот-вот прикончат.
Он доставал меня из-за того, что мы не подали отчет о том, сколько у нас осталось боеприпасов, когда мы только что вырвались из боя всей нашей жизни.
— Как ни странно, мы больше заботились о том, чтобы донести до американцев точные разведданные, чтобы они могли разбить авиаударами противника численностью в две дивизии, за что Корпус морской пехоты США был очень, очень благодарен. Как ни странно, в то время расход боеприпасов просто не казался таким уж важным.
Мне больше нечего было сказать. Я поднялся на ноги, простился и вышел из палатки.
Я отправился на долгую прогулку по ПОБ, пытаясь успокоиться. Почему на меня только что свалили все это дерьмо? Разговор без кофе после всего, через что мы прошли, и на нас навалили кучу дерьма в качестве разведданных. В чем была его гребаная проблема?
Я предположил, что в штабе, должно быть, подняли большой шум, когда миссия провалилась, и они подумали, что могут потерять целый патруль. Если бы мы добрались туда невредимыми и провели разведку аэродрома, а 1 ПДБ отправился и захватил бы его, тогда мы все были бы в шоколаде. Поскольку это было не так, штаб, должно быть, предположил, что они потеряли нас, и, следовательно, они каким-то образом пытались откреститься от нашего патруля.
Вместо этого мы вернулись из смертельной гонки из Калат-Сикара живыми и с важнейшими разведданными, которые потенциально могли переломить ход войны. Насколько я мог судить, мы выполнили важную миссию, которой мы все должны гордиться. Я только что услышал тихое «молодец» от командира бригады, когда сидел над дерьмом, так что он явно чувствовал то же самое. Я получил нечто подобное и даже лучше от командиров Корпуса морской пехоты США. Тогда еще больше жаль, что кто-то в штаб-квартире не смог разделить это чувство удовлетворения от миссии.
Пока я расхаживал по базе, в голове у меня вертелась одна мысль. Мы пошли вперед, чтобы выполнить отданные нам приказы, но если бы мы все были убиты или захвачены в плен, я задавался вопросом, были ли в штабе те, кто попытался бы дистанцироваться от отправки патруля?
Я знал, что как на заместителе командира Следопытов, окончательное бремя руководства полевыми операциями лежит на мне. Если бы мы облажались, командование бригады по праву возложило бы ответственность на меня, и, вероятно, именно это стояло за разговором без кофе, который я только что получил. Я использовал парней, нарушив планирование миссии и распределив каждому определенную зону ответственности, но это все равно была моя работа. Это был я, командовавший своим патрулем. Когда это дерьмо попало в вентилятор, я расплачивался. Но я чувствовал, что мы хорошо поработали там, и я гордился своей командой и нашей миссией.