Слэм

Хорнби Ник

— Алисию. Да. И, как я сказала тебе, это не странно, это нормально.

— Я рад, что тебе не пятьдесят.

— Почему? Тебе какая разница?

Она была права на самом-то деле. Для меня не было никакой разницы.

— Когда тебе будет пятьдесят, мне будет тридцать четыре.

— Ну и?..

— Мне можно будет выпивать. И ты ничего мне на это не сможешь сказать.

— Это лучший аргумент, который я когда-либо слышала в пользу того, чтобы рожать ребенка в шестнадцать. Действительно, единственный и лучший аргумент.

(Не нравится мне, когда она говорит такое. Чувствую себя и сейчас виноватым. Как будто я преследовал ее, чтобы родиться восемнадцать лет назад. Это не шутка — быть нежеланным ребенком, а я

именно нежеланный ребенок, если посмотреть правде в глаза. Всегда приходится напоминать себе, что это была их идея, а не твоя.)

Они жили в одном из этих здоровенных старых домов в Хайбери. Я до сих пор ни в одном из них не был. Мама знает людей, которые живут в таких домах, по работе и по книжному клубу, а я никого не знаю. Мы жили всего в полукилометре от них, но у меня никогда не появлялся повод ходить в те края, где живет Алисия, пока не встретил ее. Все там было непохоже на наши места. Там — большой дом, а мы жили в квартирке. Там — старье, а наш дом новый. Там — беспорядок и грязь, а у нас чисто и прибрано. И там везде книги... Не то чтобы у нас дома не было книг. Но у мамы — книг сто, у меня — тридцать. А у них у каждого по десять тысяч. Или так кажется? Там книжные шкафы в коридоре, и вдоль лестницы шкафы, и поверх шкафов еще стоят рядами книги. Все наши книги новые, а у них все старые. Мне больше нравится у нас дома, хотя я, конечно, хотел бы побольше, чем две спальни. Когда я думаю о будущем, о том, на что оно будет похоже, я представляю себе свою жизнь так: дом, в котором полно спален. Не знаю, что я буду с ними делать, потому что жить я хочу в одной из них, в своей собственной, как один скейтер, которого как-то показывали по MTV. У него был огромный дом с бассейном и с маленькой скейтинговой рампой в закрытом помещении с мягкими стенами, обитыми подушками. И никакой подруги, которая жила бы в этом доме, или родителей — никого. Не знаю, зачем ему был такой дом, но неважно. У меня была цель.

Мама сказала привет Андреа, маме Алисии, и Андреа сопроводила меня туда, где Алисия должна была сказать мне привет. Но, похоже, Алисия этого делать не собиралась. Она лежала на диване и листала журнал, хотя в доме были гости, а когда мы с мамой вошли, она напустила на себя такой вид, будто это был самый тоскливый и противный вечер в ее жизни, а с нашим появлением все стало еще хуже.

Не знаю, как вы, но когда родители пытаются подобрать мне кого-нибудь в пару, мне сразу же кажется, что никого противнее не найти во всей Британии. Пусть она выглядит как Бритни Спирс и считает, что «Хоук. Профессия: скейтбордист» — лучшая книга на свете. Это была мамина идея. В том и штука, что друзей себе выбираешь сам. Это фигово, когда всякие тетки, двоюродные братья и тому подобные тебе навязывают, какие у тебя должны быть отношения с людьми. Если бы мне не позволяли самому выбирать себе друзей, я бы никогда и ни с кем вообще по второму разу не общался. Я бы жил себе один на необитаемом острове, только если бы можно было сделать остров из бетона и чтобы со мной там была моя доска. Необитаемый обкатываемый остров, ха-ха-ха!

Ну да ладно! Нормально, если я не хочу ни с кем разговаривать, но что она-то себе думает: сидит здесь надувшись и смотрит в сторону? Да она слышала вообще о Тони Хоуке, или о грайнд слайде, или о чем-нибудь еще таком же классном, а если нет — что дает ей право так себя вести?

Я решил, что надо бы ее растормошить. Сидит себе на диване, вжавшись, ноги скрестила и смотрит мимо меня на накрытый стол и на стенку напротив. Я сел так же, скрестил ноги и уставился в другую сторону — на книжные полки. Мы были точь-в-точь манекены на витрине.

Я потешался над ней, и она чувствовала это, но вместо того чтобы надуться еще сильнее — можно было ведь и так! — она решила рассмеяться. И когда она рассмеялась, во мне что-то перевернулось. Отчего-то мне вдруг захотелось понравиться этой девчонке.

Можно сказать, мама была права. Эта девчонка была настоящей красоткой. Если бы она захотела, она получила бы от муниципального совета официальный диплом, что, мол, она красотка, и мамаше ее совершенно не пришлось бы для этого напрягаться. У нее были — да и есть — этакие огромные серые глаза, от взгляда которых раз или два мне было по-настоящему физически больно, где-то между горлом и подбородком. И еще у нее чудные соломенного цвета волосы, которые кажутся растрепанными и в то же время смотрятся клево, и она высокого роста, но не тощая и не плоскогрудая, как многие высокие девчонки, и она не выше меня, и кожа у нее — везде — прямо как персик или там... Ну, не умею я описывать людей. Все, что я могу сказать, — это что, увидев ее, я рассердился на маму за то, что она не взяла меня за горло и не наорала на меня. Ладно, она дала мне наводку. Но следовало ее усилить. Как, например: «Если не пойдешь, каждую минуту жизни будешь потом жалеть об этом, баран ты эдакий!»

— Не думал, что ты видишь, — сказал я Алисии.

— А кто сказал, что я над твоими штучками смеюсь?

— Или ты смеешься над моими штучками, или у тебя с головой плохо. Больше тут не над чем смеяться.

Это была не совсем правда. Она могла смеяться, глядя, как танцует ее папа. На нем были ужасно забавные штаны и рубашки.

— Может, я припомнила что-то, вот и смеюсь, — заметила она.

— Например?

— Не знаю... Куча всего забавного случается, правда?

— Так ты из-за всего этого сразу и смеялась?

Ну, так, слово за слово, мы и начали болтать. Мне стало полегче. Я разговорил ее. Как-то был случай: я разговорил одну девчонку, когда она была не в настроении, так потом еле от нее сбежал.

Но вдруг она замолчала.

— В чем дело?

— Что, думаешь — ну, все идет как надо... Правда?

— С чего ты взяла? — Я был сражен. Именно это я и думал.

Она рассмеялась:

— Когда ты заговорил со мной, у тебя все мышцы были напряжены. А сейчас... — И она вытянула руки и ноги — теперь у нее был такой вид, будто она смотрит телик дома на диване. — Ну нет, ты, конечно, не совсем расслабился, — добавила она. — Еще не совсем. Да и не мог никогда совсем расслабиться.

— Ладно. Вот спасибо. — Я чувствовал себя как шестилетний.

— Я не то хотела сказать, — продолжила Алисия. — Знаешь, я имела в виду, что ты должен был постараться...

— Я не старался, — прервал ее я.

— Я знаю, что это неправда.

Я поглядел на нее, на то, какое серьезное у нее выражение лица, и подумал, что она наполовину дразнится, но я уже был готов простить ее за эти слова. Алисия казалась старше меня, и я подумал, что это оттого, что она проводит кучу времени с парнями, которые влюбляются в нее в две секунды.

— Где бы ты хотел оказаться прямо сейчас? — вдруг спросила она меня.

Я не знал, что сказать. У меня был ответ: «Ни в каком другом месте я не хотел бы оказаться». Но если я скажу это ей — я мертвец.

— Не знаю. Скейтингом занялся бы, может...

— Ты катаешься?

— Да. Только не на коньках, скейтбординг.

Я когда-то пообещал себе, что никогда больше не употреблю этого слова, хотя иногда без него не обойтись. Не все такие классные, как я.

— Я знаю, что такое скейтинг, спасибо.

Она по-прежнему набирает очки. Эдак мне скоро калькулятор понадобится. Но я не хотел говорить с ней о скейтинге, пока не выясню, что она о нем думает.

— А ты? Где бы ты хотела оказаться?

Она помедлила, будто готовилась сказать что-то вызывающее.

— На самом деле я хотела бы быть здесь, на этом диване.

Снова вышло так, будто она знает, о чем я думаю, но только в этот раз все получилось даже лучше. Она догадалась об ответе, который я хотел бы дать, и сказала это от собственного лица. Все больше очков — чуть ли не миллиарды.