Слепые
Шрифт:
– Да. Правду.
– А рот у нее – как осенняя роза темная…
– Да, да… Как роза темная…
– Ах, я люблю Анну, люблю Анну…
В это время послышался звон бубенцов и на дороге показались шведские санки, запряженные парою. Кто-то ехал на станцию.
– Это княжна и Бешметьев, – сказала Наташа, – они каждый день катаются.
Когда санки мчались мимо, Лунин увидел белокурую девушку в собольей шубке. Девушка ударила бичом и звонко крикнула:
– Здравствуйте, Наташа…
Бешметьев раскланялся с Луниным.
– Я
Назад они бежали на лыжах молча, и, только прощаясь, Наташа спросила Лунина:
– А мужа Анны вы знаете?
Лунин нахмурился и ответил сухо:
– Нет. Не знаю. Я познакомился с Анной Григорьевной, когда ее муж был в экспедиции, на Алдане… Он ведь и сейчас там…
– Да, да… Кажется, впрочем, он летом вернется…
– Вот как. А вы с ним дружны?
Наташа засмеялась:
– Вы знаете, он похож на автомобиль. Вы сами увидите. Он – неудержимый, и в нем рычаги какие-то.
Наташа опять засмеялась.
III
Наконец пришла настоящая весна, с половодьем, грачами и великолепным шумом апрельского ветра. Лунин, в высоких сапогах, с крепкой палкой в руке, бродил по окрестностям. Доходил до речки Чернявки и подолгу стоял, прислушиваясь к ее ропоту, и смотрел с любопытством на ее пенистые мутные воды.
В княжеском парке работники убрали мостки, и уже подсохли дорожки, щедро посыпанные красным песком. Управляющий велел снять деревянные футляры со статуй. Теперь Киприда и Амур, Громовержец и Марс {6} розовели в лучах весеннего солнца.
6
Киприда – одно из имен богини любви Афродиты – образованное от названия места ее культа – острова Кипр; Громовержец – верховный бог греческой мифологии Зевс, отец богов и людей; Марс – в римской мифологии бог войны.
Прошлогодние листья, сметенные в кучи, остро пахли. Круглую беседку исправляли кровельщики. Они ходили по крыше, распевая во все горло. И железо гнулось с громким треском под босыми ногами.
На широкой аллее встречал часто Лунин княжну и Бешметьева. Они катались верхом. Княжна, в амазонке, с густыми рыжеватыми волосами, выбившимися из-под черной шляпы, казалась красивой, смелой, весенней… Бешметьев страстно смотрел на нее.
Она кивала Лунину как знакомому. Один раз ему показалось, что княжна обернулась смеясь и как будто хотела что-то сказать ему, но потом ударила лошадь хлыстом и пустила ее галопом.
По утрам, когда Лунин, проснувшись, открывал глаза, потоки весеннего солнца обрушивались ему на грудь. Ему казалось, что снова молодость посетила его. Он торопился одеться, распахнуть дверь на террасу.
Однажды, когда он вышел так, приветствуя небо и влажную апрельскую землю,
Она была вся тут перед ним, обжигая его сиянием своих глаз, вся томная, ожидающая, влюбленная, как весенняя земля.
Он стал на колени, не находя слов, бормоча несвязно:
– Ты… Ты… Опять со мной… Люблю, люблю…
Он припал к ее рукам. Потом торопливо повел ее в комнаты. На пороге они остановились, не в силах идти дальше. Она приникла к нему, и губы их встретились. Лунину показалось, что вот он сейчас открыл что-то новое в Анне, что и поцелуй ее какой-то новый.
И когда Лунин увидел ее распустившиеся волосы и глаза, потемневшие от страсти, и ее грустную улыбку, он богомольно прижался к ее ногам.
– Люблю… Люблю…
– Все – как сон! – сказала она, делая такой жест, как будто она отмахивается от видения. – Все как сон, Борис! Я не знаю, что со мной… Мне хорошо, мне хорошо. И откуда это голубое вокруг? И этот шум откуда?
– Это весенний шум, Анна.
Они вышли на террасу, и Анна, простирая руки, громко кричала:
– Здравствуй, апрель! Здравствуй, лес мой!
И вот, когда она так стояла с поднятыми к небу руками, изнемогая от любви, Лунин вдруг сделался мрачным, как будто вспомнил что-то.
– Когда приедет муж? – спросил Лунин сухо, стараясь не смотреть в глаза Анны.
– В июле, вероятно. Он сам не знает, должно быть. Они замолчали.
– С мужем все кончено, – сказала Анна Григорьевна тихо, – разлюбишь ты меня или нет – с мужем я жить не стану.
– Да. Но ты жила с ним.
Анна Григорьевна со страхом посмотрела на Лунина и стала торопливо поправлять прическу.
За обедом Анна Григорьевна сидела бледная, и на губах ее была улыбка, слабая и печальная.
Наташа волновалась и даже спросила, не утерпев:
– Анна! Что с тобою, Анна?.. – и грозно посмотрела на Лунина.
Эксакустодиан, ничего не замечая, рассуждал о политике:
– Русские люди должны сплотиться… Интеллигенция ожидовела: министры трусят и либеральничают.
Отец Григорий кивал задумчиво головой и говорил как будто некстати:
– Не высокомудрствуйте, но последуйте смиренным. Не мечтайте о себе…
Авдотья Павловна угощала пельменями. Иногда восклицала, обращаясь к Анне:
– Прекрасная ты моя! Уж рада я тебе и не знаю как. А муж-то когда приедет?
– В июле, должно быть.
И, забыв ответ, немного погодя опять спрашивала:
– А муженек-то когда приедет?
Принесли телеграмму со станции.
– Анне Григорьевне Полянской.
Она покраснела, распечатывая. Кто-то спросил:
– От кого это?
Она прошептала:
– От мужа. В июле приедет.
И скомкала в руке телеграмму.
IV