СЛЁТКИ
Шрифт:
Солдатам дали команду пойти в конторку, там руки хотя бы отмыть. Командовал майор, совсем еще молодой, высокий блондин, чуть постарше Бориса, а с райвоенкомом курил и о чем-то скупо переговаривался полковник, похожий на Скворушкина. Докурив, подошли к Борису. Глеб и Марина стояли рядом, и Глебка видел, как полковник этот протянул руку брату и сказал:
— Ну, прости, лейтенант. Мало тебе досталось, так еще и это… Борик в рассветном полумраке был совершенно белым: светлое, светлое
лицо. Он стоял смирно, не шевелясь. Будто не перед ним извиняются, а, наоборот, его приговаривают. А он слушает приговор. Глебка удивился, что Борис ничего не
Полковник вздохнул, повернулся, пошел с военкомом к "газику", возле которого еще несколько минут они обменивались бумагами.
Грузовик задребезжал от натуги, выехал с кладбища, а за ним "газик" да крытая машина с солдатами.
Потом Боря подошел к могиле. Она теперь не выпирала холмиком — была хоть и комками, но в общем выровнена, потому что опустела внутри.
Только осталась деревянная красная тумба со звездочкой наверху и с блестящей металлической пластинкой, где имя и цифры. Второй раз стоял Боря перед этой могилой. В первый раз — с чужим гробом. Теперь — перед пустой.
— Ну вот, — сказал тихо, — плацкарта забронирована. Обернулся к Глебке и, будто от него это зависело, проговорил:
— Пусть не занимают.
8
Борис остался ночевать дома, принял душ, лежал чистый, протрезвевший, спрашивал маму и бабушку:
— А может, правда, на завод? Вон Аксель хвастает, что зарплата вполне!
— Да уж проживем, — смиренно отвечала бабушка.
— Но у тебя же высшее военное! — удивлялся Глебка.
— Мало ли как поворачивает! — защищала мама.
Наутро Боря отправился в отдел кадров, чем-то там обнадежился, вернулся, позвал Глебку прогуляться, и они зашли в парк. Возле часовенки, уверенный, что все миновало, ну и по глупости, конечно, Глебка стал рассказывать брату, как тут вот отпевали его и как играли тогда подвыпившие музыканты. Борис будто споткнулся, лицо его потемнело. Он слушал Глебку напряженно, пока тот не спохватился, что не про то говорит, и вообще…
Осекся, попросил прощения, потом сам понял, что Боре это рассказывать было нельзя, заполыхал костром. Но тот был смущен чем-то другим. Вдруг сказал:
— А меня и отпевать-то было нельзя. Я не православный! Глебка тогда еще рассмеялся, спросил:
— Как это?
Ведь бабушка рассказывала, их обоих крестили в самом начальном, еще беспамятном детстве — в большой город возили, не вместе, конечно, а порознь — когда они на свет появлялись, да и нарекли-то их в честь православных страстотерпцев.
Но подумать подольше об этом не удалось. К Борику подковыляла нищая старуха, местная знаменитость, тетя Зоя — в общем-то, никакая она не нищая, обыкновенная пенсионерка, и на жизнь, пусть не в удовольствие, но все-таки, ей бы хватало, если бы она не ходила вечно пропитая. Подошла к ребятам и спросила, почему-то Глебку:
— Это ты Горев Борис?
Он кивнул на брата. Пьянчужка встрепенулась, будто сама же себя укорила, вспомнив, что к чему, протянула Борису бумажку.
Он взял удивленно, была она свернута трубочкой, сразу ее раскатал, прочитал раз, два, смял, сунул в карман куртки, шагнул к старухе, спросил ее:
— Кто? Кто дал?
Тетя Зоя, уже все, видать, забыв, воззрилась на него удивленными и как будто пустыми светлыми глазами, что-то мучительно припоминая, потом обрадовалась:
— Они сказали, придут.
— А кто они?
— Две блондинки. Молоденькие! — Мельком глянула на Глеба. — Как раз для вас.
— Где? —
— На автовокзале. Сразу уехали. Не наши.
— Тут же адрес!
— Як вам и шла, в деревню вашу. Вижу — ты.
Ну и хитра пьянчужка: ведь сначала-то с Глебкой заговорила. Придуря-лась, хотя знала Борю в лицо — да его ведь многие знали и знают. Может, и про блондинок врала? Это даже Глебка сообразил — нельзя верить ни одному ее слову. А Борис крепко держал за руку тетю Зою:
— Черные? — спрашивал. — Парни черные были? "Юги"? По-русски с акцентом говорят?
Тетя Зоя не вырывалась и не пугалась.
— Говорю же, — сказала, смеясь, — две блондинки. Вот те крест. И обернулась к часовенке.
9
Боря отпустил пьянчужку, даже извинился. Они пошли дальше. Тропинки в парке были скользкие, полные влаги, и двигаться приходилось, сторожась, чтобы не навернуться.
Зато в кронах еще не распустившихся деревьев грай и гомон стоял неимоверный — ремонтных забот, видать, там, наверху, было невпроворот. Все повторялось сначала, обещая новую радость, новых птенцов, и не успеешь обернуться, как деревья покроются листвой, шум птичий слегка поубавится, и снова в траве окажутся слётки — те, кто раньше других оперился, прыгнул в желанную свободу, да силенок оказалось маловато, а перышки коротки. Ах, слётки, слётки, торопливые и неумелые детки, как беспощадно, без всякой на то нужды, оборачивается к вам ваша судьба! И что же тут поделаешь, кроме того, что Боря в детстве своем делал — охранял этих слётков, отпугивал кошек и дурных собачонок, ждал часами, пока не поднимется на крыло безымянное птичье дитя, и упусти день, да что там — час, и трагедия тут же тихой черной молнией пронесется: р-раз, и нет малой птахи, а все окрест тихо и покойно, разве только недолгий материнский, в нижних ветвях, крик раздастся — последний птичий плач.
Братья неспешно передвигались по глинистым скользким тропкам, и Боря спросил неожиданно:
— У тебя верные-то дружки сохранились? Не рассорился? Не разошелся? Как святая троица — надежный народ?
И Глебка, усмехнувшись, решил открыться брату. Рассказал, как подожгли первый киоск, а погодки, теперь студенты, покончили еще с двумя. Благоразумно умолчал о посещении тира и неприятном разговоре с Хаджа-новым. Помянул мельком, что причиной протеста стало торговое засилье южаков, это доставало семью горевских торгашей, и он, из чувства солидарности, в этом участвовал. Про уличную стычку и "ишачков" даже упомянуть не решился — уж очень это все по-детски бы выглядело. Но Борик слушал его внимательно, пристально Глебку оглядывал, прикидывал, обдумывал что-то свое.
Потом процедил медленно:
— Мне придется тут встретиться… с некоторыми. Зовут на "стрелку", в город. И мне нужна надежная разведка. Точнее, мне нужно засечь их следы.
Глебка про "стрелку" не понял, но остановился, восхищенный, готовый к немедленному действию. Он нужен брату!
— В общем, слушай, — Борис прислонился к громадной липе, их, в малые годы, любимому месту. — Я прихожу, допустим, к перекрестку. Меня встречает человек, которого я не знаю. Известно, что он будет подстрахован. В разных местах могут стоять еще люди — мужчины, женщины, старухи, как Зоя, или пацаны, как ты. Когда мы пойдем, они будут двигаться тоже. Впереди, позади, сбоку — по-всякому. И вы должны вычислить, много их или мало. Или их вообще нет.