Случай
Шрифт:
– Пошли-те, я отведу. – Он явно обрадовался, что нашлись попутчики.
Мороз стоял крепкий, скрип от наших шагов был такой, будто шел взвод. Мы сразу углубились в лес. Слегка отсвечивала накатанная полозьями дорога. Пацан шел впереди молча и очень быстро.
– Сколько до Бескудникова? – спросил лейтенант.
– Семнадцать верст будет.
– Семнадцать верст до небес и все лесом, – прохрипел сержант.
– И полем тоже.
– Едешь откуда? – спросил еще лейтенант.
– На рынке был.
Дальше пошли молча.
Километров, может быть, через десять вошли в спящую деревню, и где-то посередине ее мальчишка неожиданно свернул с дороги, сказал:
– Прямо идите, будет Бескудниково, – и исчез в воротах.
А мы так же молча, подобравшись, пошли дальше, миновали деревню, и вновь оказались в лесу, но теперь впереди уже смутно клубилось, угадывалось самое начало утра. Лес сразу, как отрезали, кончился, мы уже были в поле, дорога поднялась на бугор, и перед нами открылся величественный малиново-сизый, тусклый от мороза восход. И далеко впереди лежала деревня, там уже затопили печи, и над крышами абсолютно вертикально, как корабельный лес, как невиданная колоннада, подсвеченные розовым, стояли дымы.
С тех пор как мы вышли из своей землянки, за все время, пока мы ехали в том прекрасном поезде, я не думал о Черникове, словно забыв, куда и зачем мы едем. Конечно, эта мысль жила где-то внутри, но я ее откладывал на потом. И теперь, когда я, замерзший, увидел эту деревню вдали и колоннаду дымов над трубами и представил себе спящего в тепле Черникова, я ощутил ненависть и омерзение.
А что же чувствовал сейчас сержант Маврин!
Мы спустились в низину, и деревня скрылась из глаз; лишь дымы стояли высоко над снежным горизонтом. Потом мы снова взошли на бугор, деревня была совсем рядом. И уже на деревенской улице, у бегущих в школу ребятишек с трудом удалось добиться, где же нужная нам изба – Черниковых в деревне оказалось много.
«А может, его здесь совсем и нету», – подумал я.
– Прячется, наверно, гад! – прохрипел Маврин.
– За мной, – сказал лейтенант.
Мы быстро взбежали на крыльцо – лейтенант первым, я за ним, сержант остался сзади – попали в крытый двор, в упор на нас смотрела телка. Лейтенант мигом толкнул другую дверь – в сени, и оттуда уже в избу. Пахнуло домовитым, расслабляющим теплом, запахом теста, сквозь льдистое окошко с улицы ударил, слепя, солнечный свет.
Черников сидел у стола и ел блины. Я, как сейчас, его вижу, будто он был мгновенно заснят моим зрением и пленка до сих пор хранится у меня: на нем была нательная рубашка, гражданские брюки и валенки. И он, глядя на нас, продолжал есть, не мог остановиться. А мать стояла у печи и пекла ему блины вдогонку, руки
– Здравия желаю, – сказал лейтенант. – Только приехал?
– Вчера вечером.
– Долго добирался.
Этот разговор был настолько неожиданным для меня, и говорил лейтенант настолько уверенно и спокойно, что я, как был, так и застыл в той затопленной зимним солнцем избе, и даже сержант Маврин, которого – я знал – разрывала его ярость, не показал этого.
– Здравствуйте, проходите, – кланяясь, пригласила мать. – Сейчас еще блинцов напеку, теста разведу.
– Свои есть продукты, – хрипло ответил Маврин, – и ехать нам надо.
– Ничего, съедим блинцов, время еще есть, – сказал лейтенант, глянув на ходики и снимая шинель. – Зачем хозяйку обижать?
А хозяйка разводила новое тесто и мазала сковороду маслом, макая в него длинное петушиное перо, и лила на сковородку жидкое тесто, и бросала в миску румяные блинцы, а утреннее солнце било в окна, и шестилетняя сестренка Черникова во все глаза смотрела на нас.
А он, как сидел за столом, так и не вставал и ничего не говорил вовсе.
– Сейчас, сейчас, – бормотала мать, ставя на стол стопки и выбегая.
Лейтенант подошел к висящим на стене семейным снимкам в общей застекленной «витрине», посмотрел, спросил у девочки: – А это кто, отец? На фронте?
Проходя мимо моего прислоненного к стене карабина, лейтенант открыл магазинную коробку и разрядил карабин.
– Оружие протри, – хмуро бросил мне сержант, и я протер свой карабин и его автомат.
Вернулась хозяйка, поставила на стол бутылку.
– Ну, разве что с морозца, – сказал лейтенант и спросил Маврина: – Хочешь? – и хотя тот ответил отрицательно, налил ему и себе, кивнув на нас: – А этим еще рано.
Глотнул и сморщился:
– Ох, отрава!
А сержант выпил, как воду.
– Блинцов, блинцов берите.
– Давай, хозяйка, спасибо.
Я ел пушистые румяные блинцы, один за другим, никакой выпивки мне было не нужно.
– Ну, ладно, – сказал лейтенант. – Нам пора! – и обернулся к Черникову: – Чего сидишь? Собирайся!
Тот вскинулся, спохватился, словно обрадовался. Мать заплакала:
– Дочка, за крестной беги и за Нюркой.
Мы все трое сидели за столом и смотрели, как он натягивает армейские шаровары, накручивает обмотки.
Пришла крестная и с нею молодая девушка – Нюрка.
– Пора! – оказал лейтенант, взглядывая на ходики. – Времени больше нет.
Черников проникновенно расцеловался с женщинами и сестренкой. Все провожающие заплакали.
– Пошли! – решительно скомандовал лейтенант и, взяв мой карабин, четко, как на занятиях, бросил его Черникову.
На улице у ворот собралась небольшая толпа – бабы и маленькие ребятишки.
– Сыно-ок! Не погостил совсем! – запричитала хозяйка.
– Служба, мать! – сказал лейтенант сурово. – Шагом марш!…