Смех лисы
Шрифт:
«Товарищ сержант, Отуков, снимите гада», подумал Ларчиев отчаянно, но огнеметчик, похоже, уже вбежал в слепую для красноармейцев зону. Ларчиев попятился вдоль ржущих и оглушительно бьющихся в пол и стены лошадей к противоположному торцу, рывком переводя мушку с приоткрытой двери к раскатанным воротам и обратно, услышал сзади щелчок, упал, споткнувшись и ссаживая лопатки о неровный бетон, заляпанный сухим навозом, и, закинув автомат за голову, вслепую выстрелил в ту сторону, куда отступал, и слепящее пламя выжгло воздух перед носом и тут же ушло, будто втянутое сказочным драконом.
Ларчиев поспешно перекатился
Пальба и рев пламени были не слышны в подвальной лаборатории. Зато одиночные выстрелы здесь звучали оглушительно.
Десяток мужчин и женщин в белых халатах смирно сидел рядком на стульях, выставленных посреди лаборатории, а два обер-офицера стреляли каждому в затылок. Человек в белом халате, дернув головой, валился или сползал на пол, а обер-офицер делал шаг в сторону, навстречу другому обер-офицеру. От входа за ними, опершись о стол, наблюдал штаб-офицер в белом халате поверх мундира, Кавада, начальник Девятого лагеря «Отряда 100», официально известного как Отделение Квантунской армии по предотвращению заболеваний боевых лошадей, а неофициально — как один из основных центров разработки биологического оружия для военных нужд Японии.
При каждом выстреле Кавада морщился — не от шума или неудовольствия, а от мигрени. Одна рука штаб-офицера лежала на тетради в твердой обложке, пальцы другой касались продолговатого полированного футляра.
Дальняя стена лаборатории была стеклянной. За ней был оборудован огромный виварий, заставленный разнообразными клетками и вольерами. В них бесновались бесчисленные подопытные животные: мыши, крысы, кролики, кошки, собаки, лисы, вороны и голуби. Многие из них были скальпированы, выпотрошены или, наоборот, оснащены дополнительными лапами и головами.
Лаборатория была разгромлена и засыпана осколками стекла и обрывками бумаги. Документы и результаты исследований догорали в муфельных печах.
Карты Маньчжурии, Китая и СССР, висевшие на стенах, персонал сорвать то ли позабыл, то ли не счел нужным. Каждую из карт неровно раскрашивали багровые пятна, дополненные стрелками, цифрами расчетов и иероглифами пояснений.
Кавада предполагал, что хотя бы профессор Сайто попробует что-нибудь сказать напоследок, но он, как все его сотрудники, даже не поднял глаз от пальцев, вцепившихся в колени. Это добавило бы штаб-офицеру решительности, испытай он когда-нибудь ее нехватку.
Закончив с расстрелом, обер-офицеры убрали пистолеты в кобуры и, на ходу стирая мелкие брызги с костяшек пальцев, разошлись к противоположным стенам. Они слаженно щелкнули рубильниками электрощитов. Взвыла сирена, под потолком тревожно замигала красная лампа. Дверцы всех клеток и вольеров за стеклянной стеной, щелкнув, распахнулись. Животные кто поспешно, кто опасливо выбирались наружу, сшибаясь, кусаясь и визжа. Вскоре пол вивария покрылся
Обер-офицеры подошли к Каваде и вытянулись в ожидании новых приказов.
Что ж, приказ был подписан давно — и не им.
Штаб-офицер, полистав тетрадь, показал им нужную страницу. Обер-офицеры по очереди прочитали приказ, одинаково замерев глазами на подписи и печати, поклонились и переглянулись. Симода, двадцати двух лет, родом из Нагасаки, из семьи рыбаков, встал к стене по стойке смирно и закрыл глаза.
Миямото, двадцати одного года, сын разбогатевшего крестьянина из Хоккайдо, вытащил и перезарядил свой пистолет, отдал его Каваде и последовал примеру Симоды. Штаб-офицер выстрелил в лоб Симоде, потом Миямото. Оба одинаково повалились на пол, но навылет оказался пробитым почему-то только череп Симоды: кровь из затылка заляпала висящую на стене карту в районе советского приграничья.
Положив пистолет на стол, Кавада вынул из полированного футляра короткий меч для сеппуку, перешагнул через тела обер-офицеров и забросил тетрадь в печь. Бумага занялась и сгорела мгновенно.
Штаб-офицер прислушался. Наверху не стреляли. Это было уже неважно.
Все важное было у штаб-офицера в руках.
Кавада протянул руку и щелкнул еще одним рубильником. Стеклянная дверь в стеклянной стене, заныв, медленно открылась.
Море зверей хлынуло в лабораторию.
Наверху бой уже кончился. Его исход первым же кругом по плацу решил «виллис» Баскакова, влетевший в ворота задним ходом: зенитный пулемет в три секунды порвал огнеметчика, уронил палачей носом в бетон и, выбив из парапета крыши осколки с кулак величиной, заставил притихнуть оба гнезда на крыше. Полминуты спустя в лагерь ворвалась, разворачиваясь, остальная колонна.
Японцы не сдались. Красноармейцы не настаивали.
Через несколько минут они уже поспешно ломали двери горящих бараков, вытаскивая заключенных. Заключенные были в основном китайцами. Наверняка утверждать оказалось невозможно: большинство было тощим и изможденным до потери возраста, расы и пола.
Сержант Акуленко, успевший полгода поучиться на фельдшера, метался между неподвижными телами, тормоша, переворачивая и командуя оттащить этого в тень, а того накрыть брезентом. Заключенные на перемещения, вопросы и грохот обрушившихся балок не реагировали. Только старик в разбитых очках, которого тащил на себе Загитов, что-то пытался объяснить ему по-китайски, то тыча в блочный корпус кривым пальцем, то запретно им размахивая и то и дело прикрывая рот и нос ободранной ладошкой. Загитов, ссадив старика возле прочих спасенных, попытался его успокоить по-русски, потом на всякий случай по-татарски. Старик продолжал лопотать, размахивая пальцем.
— Давай-ка проверим аккуратненько, — сказал Загитов то ли себе, то ли Ларчиеву, с трудом несшему в охапке щуплую старушку в мешке вместо одежды.
Ларчиев думал первым делом выпустить несчастных коней, но, разглядев первого же повнимательней, отшатнулся и побежал спасать людей, бормоча:
«Подземные черти на гниющих лошадях». Лошади, точнее то, чем они стали, могли потерпеть — раз уж дотерпели до этого момента.
Освободившись от ноши, Ларчиев зашагал, разминая руки, следом за Загитовым.